Её глазами

      Палата пахла йодом, влажной марлей и дымом далёких пожаров. Воздух был тяжёлым, пропитанным потом, лекарствами и страхом, который невозможно выветрить даже сквозняком. Вода в жестяных тазах давно остыла, и Мари стирала бинты в ледяной жиже, где кровь вперемешку с мылом образовывала мутные, розоватые разводы. Пальцы онемели, кожа на ладонях растрескалась — она чувствовала боль, но не обращала внимания: всё это стало частью её жизни последние три года.       Она не помнила, какой сегодня день. Понедельник, четверг, Пасха или осень — всё давно сплавилось в одну бесконечную серую линию, где утро отличалось от вечера только тем, что приходилось зажигать лампы. Здесь не было времени, только поток раненых, запах крови и голоса, зовущие сестер.        За тонкой перегородкой кто-то тихо стонал; в конце коридора глухо кашлял врач — этот кашель был как тиканье часов. Мари выжала последний бинт, повесила его сушиться и медленно прошла вдоль кроватей.        Она двигалась между ними, как тень в белом — привычная, усталая, лишённая спешки. Поправляла сползшие повязки, взбивала подушки, убирала миски с остатками жидкого супа. Каждый жест — отточенный, почти механический. Даже сердце, казалось, билось по распорядку. Когда-то ей было тридцать семь, и она ещё думала о доме, о саде с лавандой, о письмах, которые больше не приходят. Теперь возраст стерся вместе с датами, осталась лишь женщина — уставшая, бесконечно живая, существующая между стоном и молчанием.       Во дворе за госпиталем ветер цеплял влажные простыни, хлопая ими, как белыми флагами. Мари стояла рядом с Элоиз, обе в серых халатах с закатанными рукавами. От прутьев, на которых они развешивали выстиранное бельё, шёл холод, и пальцы не слушались.       — Говорят, скоро снова наступление, — пробормотала Элоиз, вытягивая простыню, на которой ещё проступали бурые пятна. — Как будто нам мало этих.       — Наступление… — тихо повторила Мари. — Значит, будут новые.       — Да. А у нас мыла нет, марли — на дне ящика, спирт разбавляют водой. Сестра Поль вчера целый день искала чистую простыню — в итоге нашла под подушкой у только что умершего.        Мари кивнула, прижимая прищепку зубами, чтобы не говорить. Они молчали, слушая, как где-то вдали грохотало — не гром, не гроза, а канонада. Тот звук, который всегда приближался, но никогда не уходил.       — Думаешь, долго ещё? — спросила Элоиз. — Всё это.        Мари взглянула на серое небо, в котором не было ни одной птицы.       — Не знаю. Иногда кажется, что мир просто… забыл остановиться.       Элоиз вздохнула, устало, без надежды. Они повесили последнюю простыню, и ветер тотчас раздул её, будто в ней было дыхание невидимого солдата. Мари опустила глаза — белая ткань колыхалась на ветру, как саван.        Когда со стиркой было покончено, они вернулись внутрь лазарета, проверяя, нужно ли что кому.       Мари шла вдоль коек, тихо, почти беззвучно. Лампы чадили — мутный свет стекал по стенам, выхватывая из полумрака изуродованные лица и тела, больше похожие на груды плоти, чем на людей. В воздухе стоял запах пота, крови и гнили, а под всем этим — резкий запах хлорки, пытавшейся безуспешно перебить смерть.        На первой койке лежал парень, не старше восемнадцати, с ожогами на половине тела. Дальше — другой, с простреленной грудью. Одеяло над ним заметно вздымалось и опадало, и Мари слышала бульканье в лёгких, словно кто-то мешал воду в железном ведре. Губы синие, глаза мутные, на столике рядом миска с розовой пеной — туда он плевал кровью… Он угаснет к полуночи. Третий — без рук. Культи перевязаны грубо, бинты потемнели, края отсырели от гноя. Он спал, если это можно назвать сном, губы шевелились —, может, считал, как раньше считал шаги, когда шёл в атаку. Дальше — мальчишка, у которого не осталось половины лица. Кожа натянута, глаза запали. Когда Мари подошла ближе, он посмотрел на неё — единственным глазом, влажным, мутным, но всё ещё человеческим. Пытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип. На подушке рядом с ним лежала пуговица — блестящая, отполированная пальцами. Он держал её, как оберег.        Мари шла дальше. Ноги липли к доскам пола там, где на них натекла кровь, сочащаяся сквозь повязки. В углу двое санитаров в промокших передниках вытаскивали тело, уже холодное. Простыня не закрывала ноги, и Мари видела босые ступни, почти детские.        Она остановилась, сжала пальцы, чтобы не дрожали. Перед ней — десятки мальчишек. Они ещё не успели вырасти, но уже умирали, как старики. В каждом — чей-то сын, чей-то брат, чей-то возлюбленный, а теперь — просто тела.        Мари выдохнула, провела ладонью по лицу и пошла дальше. Она знала — эти глаза, эти обрубки, эти стоны будут приходить к ней и ночью, и утром, пока снова не прозвенит колокол, зовущий к перевязкам.       В следующей палате было тихо. Слишком тихо — непривычно после стонов, криков и кашля из других комнат. Мари вошла, придерживая дверь, чтобы не скрипнула. Здесь стояли всего несколько коек, и только одна была занята — у самого окна, где тусклый дневной свет ложился на серое одеяло и стекал по бинтам, словно вода.        Луи Море лежал неподвижно, лицом к окну. Ему было двадцать — ровно столько, сколько у тех, кто ещё вчера шёл на фронт, веря в героизм и возвращение домой. Теперь от этого мальчишеского света остались только очертания: острые скулы, запавшие щеки и глазницы, скрытые под слоями бинтов, пропитанных йодом.        Мари подошла ближе. На тумбочке стояла кружка с остывшим супом, рядом — кусок хлеба, нетронутый. Она поправила подушку, расправила складку на простыне. Он, кажется, услышал её шаги — губы чуть дрогнули.       — Это вы, сестра? — спросил он тихо, хрипло, будто звук шёл издалека.       — Да, Луи.       Он нащупал пальцами край одеяла, словно проверял, где он, и, немного помолчав, спросил:       — Светит ли солнце?        Мари посмотрела на окно. Стекло было мутное, за ним серое небо и грязный снег у стен госпиталя, где ветер крутил пепел от недавнего пожара. Она знала — сегодня солнца нет и, может, не будет долго.       — Да, — сказала она мягко. — Светит. И небо чистое.        Он улыбнулся — едва заметно, почти как ребёнок       — Тогда хорошо… Я его чувствую.        Мари присела рядом, выжала из тряпки воду, смочила бинты на его лице. Когда касалась его кожи, он не морщился — только чуть поворачивал голову.        Три недели назад его принесли из-под Арраса — в грязи, в ожогах, в дыму. Они тогда ещё не сняли шинели с предыдущих раненых, а уже клали новых. Врач, взглянув на Луи, произнёс коротко, без колебания:       — Здесь уже нечего спасать.        И пошёл дальше.        С тех пор Мари перевязывала его каждый день. Она не знала, что именно спасает — тело, душу или просто память о том, что он был живым. Каждый раз он задавал один и тот же вопрос. И каждый раз она отвечала.       — Вы… не расскажите мне про сад? — спросил он тихо.       Мари улыбнулась, мягко касаясь его руки.       — Сад… там ещё растут яблони. Хотя теперь больше палаток, чем цветов. Но если прислушаться, можно услышать шёпот веток, запах свежей земли. И солнце там почти всегда пробивается сквозь облака.        Он слегка кивнул.       — А птицы? — прошептал он. — Там ещё поют птицы?       — Да, — ответила Мари. — Воробьи, соловьи… и даже вороны. Каждая поёт по-своему.       Луи сжал её ладонь.       — Значит… мир ещё существует.       — Да, мой мальчик— сказала Мари с тихой улыбкой. — Ты на него смотришь через мои глаза. Смотри сколько захочешь.