Дневник Аделины

Слышу, как в соседней комнате смеётся моя дочь. Смех её слишком механический. Странный. Даже раздражающий временами. Я не знаю, что именно заставило меня взять и начать писать. То ли смех Амелии, то ли собственные мысли. Типа «ты и так такой годный контент сливаешь, начни хоть сейчас». И эта мысль или даже голосок в голове вроде как и прав. Да и начать можно с любого момента. Главное — начать. Очень хочется спать. Верхние веки все ещё опухшие от вчерашних слез. Верхние веки, лишенные ресниц. Прежде не густых, но длинных. Чёрных. Бровей так же почти нет, как и волос на всем теле. Слишком это все тяжело. Вчера, стоя под душем и прислонившись головой к закаленному стеклу, ещё и мысль об отсутствии волос добила морально. Добила и теперь ждать только, когда уже веки придут в норму. Волосы, прежде длинные, были алыми или рыжими. Раньше мой муж ругался, что эти волосы абсолютно везде, даже в его трусах. Теперь же везде лишь бумажки от специального скотча для парика, которые я вечно забываю выбросить. Все изменилось. Изменилось настолько, что не могло и в кошмарном сне присниться. В такую сторону, что и врагу не пожелаешь. Хотя... Можно было и пожелать. Но то раньше, не сейчас. Сейчас я просто лежу. Читаю книгу, когда устают глаза, играю в пасьянс на телефоне. Паук четыре масти. Мысленно задавая им вопрос. Много вопросов. Или делая себе установки. Выиграю — и все будет хорошо. Выиграю – и я поправлюсь. Выиграю — и все будет как прежде. Но выигрываю в последнее время редко, застревая на каком - нибудь уровне на несколько дней. Уровни давно уже стали сложными. Как и сама жизнь. С каждым уровнем все сложнее. Нынче главный босс — рак. И кто кого — тут даже карты не ответят. Ни карты, ни врачи, что даже паллиативному больному скажут только одну избитую фразу — «все будет хорошо». Спасибо, хочется верить. Сейчас я просто лежу. Не плачу. Попила кофе, съела немного химозного рулета. Забыла принять таблетку железа. Вспомнила и спокойно продолжаю лежать дальше. Вроде надо бы встать, снять старый лак с ногтей и закончить маникюр, который вчера начала. А вроде бы на хрен надо. Надо что-то делать, а зачем? Смысл? Дёргается глаз. Есть даже что-то приятное в этом. Когда твоё верхнее веко танцует лезгинку, иначе эти дерганья и не назвать. Дискотека века. К черту все, почитаю ещё и, быть может, посплю. Как получится.

***

Видимо - не получится. Опять смех дочери. Сын с его туповатыми делами и поступками, громко сербающий несчастную жижку от салата в кухне. Ноющие кости от вчерашнего укола филграстима. Никакого личного пространства из-за маленького старого домишки, в котором видимо и закончится моя жизнь. Домишки, что я ненавидела всей душой, а сейчас и на это сил нет. Вероятно, надо снова что-то скушать. И выпить, наконец, злоебучую таблетку железа. И тааак видимо железо, начатое пару –—тройку дней назад постучало извне. Или же нектарины на которые тянет, словно беременную? Впрочем, не важно. Словно верёвку проглотила. И когда эта веревка закончится?

***

Снова слезы. Больно. Вены воспалены. Одна очень сильно. Каждая сдача крови или химиотерапия чуть ли не до истерики. У соседей играет музыка. Чёртова музыка. Жизнь идёт своим чередом и мир не крутится вокруг меня. Мне больно и обидно. Почему все так? За что? Что я такого сделала? Ну а с другой стороны, если ничего плохого не делала, то хорошего – что? Правильно, так же – ничего. Даже музыка стихла от моего плохого настроения. Я вымыла сковороду после тушеного мяса. Морковка осталась на пальцах, но сил смыть её не было. Нужно что-то приготовить покушать. Скоро придёт Валера с работы, а есть толком нечего.

***

Ну вот, суп сварен, сырники приготовлены. Из последних сил сделаны кое как ногти. Зелёные. Жабистые. Разной длины. Отчасти потому, что жалко спилить, отчасти от того, что времени и сил мало. Надо ещё в душ и сделать себе укол. И можно уже лечь и немного почитать. Вообще сложно было снова начинать читать. Мало того, что химиотерапия тяжелая, так ещё и отвыкла. Привыкла к аудиокнигам, которые можно было слушать на работе. А теперь нет её, этой работы. Теперь лишь инвалидность. На два года, а там уже неизвестно как будет. Выдержит ли ослабленный организм хотя бы химиотерапию? Все шестнадцать курсов? Осталось, правда, шесть. Но вены уже не выдерживают. Точнее вены одной руки, вторая пошинкована в капусту по глупости лет в восемнадцать и там их попросту не видно. На многострадальной правой уже флебит, видимо. Больно. Жизнь – одна сплошная боль. А тут ещё и Валера поддержал. — Аделина, а ты в курсе, что когда у тебя начнётся лучевая терапия, то тебе нельзя будет делать ногти? — И кто тебе это сказал, интересно? — Загугли. — Написано, что в целом ультрафиолетовый свет вызывает рак кожи. — Ну вот. А с твоей удачливостью девяносто процентов… — Ну так просто похороните меня тогда уже и все. Силы уходят. Как и терпение. И настроение, и все остальное. У меня в целом шансы выжить около восьмидесяти процентов и это вроде бы не плохо. Плохо, что у меня генетическая мутация и это риск в течение всей оставшейся жизни заболеть ещё каким-нибудь раком. Великолепно просто. В моём роду долгожителей нет, но я, видимо побью все их рекорды. В обратную сторону. Да и вообще я бы сейчас уже доживала свои последние деньки, учитывая агрессивность опухоли, если бы не Валера. Если бы не Валера, что шантажами и угрозами погнал меня к врачу. Лелеяла свои лимфоузлы, что срослись уже. Чем я думала? А теперь сижу в кухне и плачу над набранным шприцем. Смешно. Спать хочется. Во рту какой-то неприятный сладковатый привкус. Он со мной постоянно последние несколько месяцев. Побочка от химии что ли? Непонятно. Осталось немного, потом ещё операция и лучевая. Лак, кстати, какой-то не красивый. Непривычный. Интересно, как я переживу все это? С уколом решалась минут двадцать. Слишком уж сложно делать уколы самой себе и от волнения, перенапряжения меня стошнило тем, что съела перед уколом. Пришлось ещё и убирать. Зато сама сделала. Молодец какая. Лежу в кровати, возле уставшего и храпящего Валеры, смотрю одним глазом «мужское и женское». Мне был интересен лишь один только выпуск, а он подсел. А теперь и я. А может просто привыкла, что эта программа идёт фоном и теперь это как кусочек чего-то из прошлой жизни в которой я ещё здорова и весела. Я никогда не считала себя красивой. Стеснялась записывать видео, когда все вокруг только и делают, что сидят в прямом эфире в тик токе. Стеснялась даже кружки записывать. С Валерой еле еле по видео общалась, пока была на работе и после уже в больнице. Он делал скриншоты со мной. Я казалась самой себе такой страшной, старой, с этими гусиными лапками у глаз. Оказывается в сравнении с тем, что было тогда — страшная я сейчас. Лысая, вечно опухшая, в дурацкой шапочке. Подруга, перед самой болезнью, снимала меня на видео. Там, где я выпившая, танцую. Неловко, а местами очень даже и ничего. И волосы, такие красивые, длинные, почти до пояса. Танцуют вместе со мной, рассыпаются по спине огненным водопадом. Я на этом видео красивая, живая, весёлая. А теперь от меня прежней уже ничего не осталось. Осталось только нечто жалкое, плаксивое и слабое. И без волос. Я как-то зашла в приложение вайлдберриз, посмотрела, что у меня там в отложенном, а там столько всего для волос. И уходовое, шампуни с бальзамами, всякие масла и прочее. Заколки, что хотела купить, но все откладывала. А теперь, даже если и пройду лечение, отрастут ли они такие снова? Снова такие же длинные, чтобы их накручивать на палец, а не длинный кончик косы парика, перекинутую через плечо? Я всегда завидовала своим одноклассницам. У них были длинные и красивые волосы, а мне тупо не разрешала отращивать мама. Говорила, что длинные волосы это тяжело для головы, что они у меня больные и секущиеся, значит, нужно обрезать. Нужно сделать уродскую стрижку, которую невозможно собрать даже в жалкий хвостик. Какая может быть тяжесть от тонких волос? Бред. Отвоевала свои волосы я лет в тринадцать. Когда мать в очередной раз сделала мне уебанское каре. Ну, просто потому что ей так захотелось. Просто потому, что проблемы у неё, а волосы она почему-то стрижёт мне. Я отвоевала их захлебнувшись истерикой, на которую пришёл мой дядя Олег, проживающий на тот момент с нами. И, вероятнее всего он и сказал моей матери, чтобы она больше не трогала мои волосы. У меня реально какая-то психологическая травма теперь из-за волос. А сейчас так тем более. И вот даже больные, вечно секущиеся, мои волосы вызывали восхищение у окружающих. Подвозящий на работу мужчина часто делал комплименты о том, как же красиво они переливаются под солнцем. Подружка Маша, нынче уже нет, начала краситься в такой же цвет. Однако, если меня это цвет делал младше, то её он ровно настолько же делал старше. В классе у моей дочери дети делали сюрприз к восьмому марта, разместив на большом плакате фотографии мам. И там, со своими алыми волосами, я была самая красивая. Была. Нет больше волос красивых, хотя это и вовсе не самое главное. Однако вместе с ними словно и исчезла я. Словно моя личность стёрта. Словно больше нет меня и никогда не будет. Волосы ведь это такая мелочь по сравнению с моей болезнью. Волосы вырастут. Возможно и будут такими же как и раньше и я снова выкрашу их в алый. А вот я уже прежней не буду. Никогда. Ночью меня снова гоняло в туалет. Плюс  несколько раз просыпалась из-за того, что бросало в жар. Химический климакс — он такой. Коварный гандон. И когда это все закончится?