Хроники истлевания

Моя жизнь здесь это не жизнь. Это медленное и осознанное погребение заживо, растянутое на годы. Я не существую. Я истлеваю. Весь этот процесс обставлен с притворной и буржуазной цивилизованностью. Стерильная белизна плитки в ванной, ровный и навязчивый гул холодильника, призрачное и ядовитое свечение экрана в предрассветной тьме. Снаружи милая и ухоженная урна для праха, аккуратная клетка в бетонном муравейнике. Внутри лишь горсть холодного пепла, шелестящего на ветру бессмысленных дней. Тот переезд семь лет назад не был побегом. Это было самоубийство, растянутое во времени и приправленное дешёвым романтическим соусом из надежд. «Начну с чистого листа», шептал я тогда, сжимая в липкой от пота ладони бумажный саван, билет в один конец. Чистый лист. О, жестокое и циничное заблуждение. Он оказался промасленной бумагой, в которую заворачивают дохлую рыбу на рынке. Её трупный и сладковатый смрад это теперь воздух, которым я дышу. Это пыль, которая покрывает каждую вещь в этой конуре и каждый уголок моей души. Сначала был короткий и лихорадочный бред, похожий на агонию. Наркотический кайф от чужеродности. Я, как жук с тупым упорством, катавший свой навозный шарик, собирал по крупицам язык. Я выписывал в блокнот идиомы и сленговые словечки, будто они были магическими рунами, способными оживить мертвеца. Я радовался как ребёнок, когда кассир в супермаркете не морщился при моём акценте, а просто бросал «Спасибо, хорошего дня», отстранённо вежливое как у робота. Я гордился, что мог пройти от метро до дома с закрытыми глазами. Великое достижение для будущего призрака, выучившего маршрут своего вечного блуждания. Моя удалёнка казалась тогда ключом от рая. Я работал из стерильных и стеклянных коворкингов, глядя на чужое и холодное небо, и чувствовал себя демиургом, творящим свою новую и блестящую судьбу. Деньги конвертировались с мягким и почти ласковым шепотом, и их хватало на эту каменную нору, этот склеп с окном во двор, где я с таким пафосом притворялся просветлённым отшельником, а не социальным изгоем, медленно проедающим свои сбережения. Но гниль, как это и бывает, подкрадывалась исподволь. Сначала трещина. Маленькая и почти невидимая, как паутинка на яичной скорлупе. Та самая гибельная пропасть между глаголами «приехать» и «остаться», которая со временем разверзлась, обнажив своё истинное нутро. Чёрную и бездонную шахту, уходящую в ледяное и абсолютное никуда. Работа первая обнажила свои клыки. Эти еженедельные звонки. Сначала просто рутина, цифровой производственный шум. Потом изощрённый и отлаженный ритуал моего унижения. Я сидел перед мерцающим монитором, вгрызаясь в собственную руку до крови, растягивая губы в неестественном и застывшем оскале, глядя в чёрный и мёртвый зрачок своей же камеры. Я ловил себя на том, что слышу слова, чётко различаю каждое «project deadline» и «key performance indicator», но не слышу музыки, стоящей за ними. Язык то я освоил, отполировал его до салонного блеска, но я остался глух к тому, что звучало между слов. К их общему и молчаливому знанию, их шуткам, выросшим из общей культурной почвы, в которую мне никогда не прорасти. Мои идеи, когда то бывшие острыми кинжалами, способными рассечь рутину, превратились в тупые и никому не нужные деревянные колышки. Их встречали вежливым и кивающим: «Спасибо, это интересная перспектива, мы сохраним это для будущих обсуждений». Это «сохраним» было похоже на фразу «отправим в морг на вскрытие». Меня тихо и без лишнего шума отодвинули в самый тёмный и пыльный угол цифрового производства, где я занимаюсь тем, что можно сделать на автопилоте, в полусне, в коме. Деньги ещё капают на мой счёт, как капает из неисправного крана вода медленно, но верно. Но это уже не заработок, а пособие по духовной инвалидности, посильное пожертвование на содержание городского сумасшедшего. Каждый месяц сумма чуть меньше, а дыра внутри, эта чёрная воронка, засасывающая в себя остатки моей воли, чуть больше и чуть ненасытнее. Идет неторопливая и неумолимая математика моего разложения. Я теряю не просто доход. Я теряю последний и хоть шаткий штрих в картине собственной человеческой состоятельности. С личной жизнью всё было ещё откровеннее и мерзостнее в своей клинической чистоте. Я был диковинным и чучельным экспонатом в кунсткамере их любопытства. «О, смотри, русский! Как мило и экзотично! Расскажи нам, ну расскажи, про снег, который у вас по колено круглый год, и про вашу загадочную и широкую славянскую душу!» Сначала, грешным делом, я корчил из себя увлечённого шута, танцующего под дудочку их стереотипов. Потом стал чувствовать себя диким животным в клетке, на которого тычут пальцами. Потом просто чучелом, с которого лишь изредка смахивают пыль. Последняя, Лина, ушла, оставив после себя не боль и не тоску, а точный и выжженный калёным железом диагноз на моём внутреннем нутре: «Я не могу больше, понимаешь? С тобой… с тобой как жить в склепе. Всё время натыкаешься на холодные и скользкие стены, а на стук в ответ лишь гулкая и давящая тишина. А мне, знаешь ли, просто хочется тепла. Обычного и человеческого тепла, а не этой… этой вечной мерзлоты, что исходит от тебя». Я стал склепом. Проклятым и нехорошим местом, куда боятся заходить. Местом, от которого веет затхлостью и смертью. Теперь мой самый честный и откровенный диалог с бездушным интерфейсом приложения доставки. «Картой или наличными?» «Наличными». «Приятного аппетита». «Спасибо». Вот и вся моя социальная жизнь. Весь мой эмоциональный обмен это тихий и безжизненный шепот на панихиде, которую я сам для себя и устраиваю изо дня в день. Но самое чудовищное и самое пожирающее начало твориться позже. Год, может, полтора назад. Началось отмирание желаний. Некроз души. Тот самый конечный и терминальный этап распада. Я открываю Spotify, листаю плейлисты, которые когда то были саундтреком к другой и настоящей жизни, и слышу только белый шум, монотонное шипение праха. Я включаю фильм, который когда то заставлял меня рыдать в три ручья или смеяться до слёз, и вижу лишь сменяющие друг друга цветные тени, лишённые всякого смысла и эмоционального заряда, как сны давно остывшего покойника. Я пытаюсь читать. Буквы складываются в слова, слова в предложения, но они проваливаются в пустоту, не задерживаясь и не оставляя ни малейшего следа. Будто мой разум превратился в решето, сквозь которое утекает в никуда всё живое и всё, что когда то имело вес и значение. Даже алкоголь, старый и верный гробовщик, и тот предал меня. Он не даёт желанного забытья, не приносит ни веселья, ни даже горьких слёз. Лишь тяжёлую и свинцовую похмельную тоску и всепоглощающий стыд. Стыд за то, что я не могу пережить собственную гибель если не красиво, то хоть с каким то достоинством, а лишь мажу и замазываю её этот дешёвый и вонючий суррогат, который лишь подчёркивает глубину падения. Я не скучаю по Родине. Это чувство было бы слишком чистым и слишком простым. Нет, я скорблю по себе прежнему. По тому парню, который мог гореть как факел от одной удачной фразы в книге, от одного аккорда в песне. Который свято и как идиот верил, что за горизонтом его ждёт свет, а не такая же, лишь чуть иначе освещённая, тьма. Который не знал и не мог даже представить, что можно превратиться в ходячий и дышащий саркофаг, в глубине которого тлеют, не сгорая дотла, обугленные и чёрные останки его же собственных надежд и увлечений. Эта самая «другая жизнь», обещанная когда то всем нам, оказалась вот этим. Тридцать квадратных метров сырого и промозглого бетонного небытия в городе, который бурлит, смеётся и спешит, живёт своей кипучей и чужой жизнью, не замечая и не желая замечать, что в одной из его бесчисленных и безликих каменных пор похоронен заживо ещё один неудачник, ещё один дух, не нашедший себе пристанища. Я не просто одинок. Одиночество это слишком мелко, это чувство живых. Я сама суть и сама квинтэссенция небытия. Его концентрированная и беззвучная сущность. Я прячусь не от людей или закона. Я скрываюсь от призрака самого себя, того и прежнего, который остался там, на том самом «чистом листе», и чей тихий и насмешливый шёпот я иногда слышу в абсолютной тишине ночи. Самое ужасное и самое необратимое это то, что кричать уже не хочется. Сил нет. Желания нет. Даже отчаяние выцвело и выгорело, превратилось в плоскую и серую апатию. Хочется только одного: чтобы эта медленная и могильная тишина, что копилась во мне годами как грунтовые воды в склепе, поглотила меня окончательно. Чтобы я стал её неотъемлемой и органической частью. Чтобы мы слились воедино. Я, тишина и это вечное с безысходное ничто. И чтобы наконец перестать даже притворяться и симулировать, что я когда то был живым, что во мне когда то билось горячее и наивное сердце. Теперь это просто насос, качающий отравленную кровь по гниющим сосудам, ведущим в никуда.