Осеннее солнцестояние. Хроники Яромира

Несмотря на ранний час, парковка на Немиге была забита так плотно, будто ночь перед этим не наступала вовсе. Он взглянул на часы: без пяти девять. Через несколько минут слухи, всю неделю снующие по коридорам власти и в кухонных разговорах, станут официальной правдой: Великий князь неизлечимо болен. Через три часа начнётся Вальный сейм. По старым хроникам на такие события уходили месяцы: всё скрывали до последнего, обставляли церемониями, длинными вереницами послов и подношений. Сейчас скрывать уже было нечего и, кажется, некому. Это ощущалось ещё по дороге: слишком много стражников в парадной форме на главных улицах, слишком длинная пробка у Захарьевской — город будто споткнулся о собственный страх. Горожане пока не знают, что Захарьевскую улицу перекроют в десять, а центральные станции метро — до полудня. По всему Великому княжеству объявят выходной. Учитывая, что сегодня пятница, это будут три выходных. Иногородние представители партий и древних родов, получившие приглашение на Сейм, прибыли в Минск ещё вчера. И теперь — один за другим — они будут выходить из машин и автобусов. На серо-красный каменный узор площади шагнут тяжёлые родовые шубы, шёлк с потускневшим золотым шитьём, плащи, которые носили ещё при прадедах. Цвета — глубокие, старые, почти выцветшие от времени, но все еще значимые. Крой — такой, что обычный горожанин видит разве что на главном рождественском балу. Стража оттеснит людей к краям площади, но не настолько, чтобы зрелище растворилось в сумраке: издалека всё равно будет видно, кто выбрал мех лисицы, а кто — бархат и жемчуг, кто идёт с достоинством, а кто — с хищным нетерпением. На самой площади уже устанавливали огромный экран. На нём холодное изображение будет фиксировать каждую фигуру, каждый родовой узор, каждую тень, пересекающую мрамор лестницы. Горожане, прижавшись к ограждениям, будут смотреть — как в старый хроникальный фильм, только теперь в реальном времени. И в этой странной смеси древних одежд и современных камер город окончательно поймёт: старый мир уже не вернётся. Яромир мог поехать с отцом, но предпочёл выехать заранее на своей машине, припарковаться на Немиге и пройти до Резиденции пешком. Парадный наряд ждал его уже во дворце, поэтому он выбрал самое обычное — джинсы и тёмную худи. На фоне сегодняшнего дня это выглядело почти вызывающе буднично, но так было проще раствориться в толпе, не привлекая лишнего внимания, и собрать мысли. Вместе с молчаливой толпой он перешёл улицу и поднялся по ступенькам на Бернардинскую. Перед ним — почти внезапно, как всегда — поднялся к небу Свято-Духов кафедральный собор. Духовная жемчужина города, святыня, прошедшая сквозь века, возвышалась над площадью спокойно и уверенно, как феникс, возрождающийся вновь и вновь. Собственно, так оно и было. Яромир помнил, как увидел его впервые — отец привёз их с Яном на службу, когда обоим было немного больше семи. Даже тогда он понял: это не просто здание, а нечто, что живёт собственным дыханием. Барочная архитектура впечатляла мягкой, уравновешенной красотой. Он тогда не знал нужных слов, но чувствовал прекрасное интуитивно. Храм горел, рушился в смуты, в гонения и в войны — и всё равно восставал. Сейчас перед ним высилась та же базилика в стиле виленского барокко: два высоких башенных столпа с ярусами, в верхних — изящные арочные пролёты; на башнях — пилястры, тонкая резьба, барочные детали, которые хотелось рассматривать бесконечно. Между башнями — характерный щит с криволинейным контуром, словно подпись мастера, жившего столетия назад, но всё ещё разговаривающего с каждым, кто поднимает голову вверх. Собор стоял неподвижно, как нечто незыблемое среди утренней суеты. На миг казалось, что только он один остаётся равнодушным к тому, что сегодня будет решаться в нескольких сотнях метров отсюда. Время позволяло, и Яромир присел на деревянную скамью перед храмом. Они часто бывали здесь с Яном. Названный брат, историк, специализировался на периоде гонений двадцатых–тридцатых годов прошлого века. Страсть к истории объединяла их с детства, практически с момента появления Яна в семье. В средней школе они особенно увлекались сбором городских легенд. Именно тогда Ян выведал у одного из священнослужителей полубыль-полулегенду о Соборе. Когда в двадцать пятом году прадед Яромира, Великий князь Януш Радзивилл, почувствовал себя настолько великим, что решил обрести абсолютную власть над Явью и Навью, он начал с полного покорения явичей. Для этого Януш Нечестивый, как именуют его церковные хроники, решил лишить явичей главного — памяти. «Если явичи питаются памятью — значит, нужно лишить их памяти. А кто управляет памятью, тот управляет миром». Девиз был даже выбит под гербом в Несвижском дворце. Террор, устроенный Янушем, был такой силы, что катком прошёлся по всем, людям и духам. Были сосланы, убиты, отправлены на каторжные работы и представители православного духовенства, и часть шляхтичей-магов, и самые мощные явичи. Но гонения не были обычным насилием. Холодная логика Януша была проста, почти математична: лишить явичей памяти — лишить их силы. Лишив духов воспоминаний о людях и родах, Януш делал их слугами, а людей — хозяевами. Имена духов стирали из родовых хроник, переписывали предания, уничтожали обряды, обережные куклы, песни — всё, что могло пробудить память. Стратегия была до ужаса проста: «Если народ перестанет помнить духов, то духи перестанут быть сильными». Каждый храм, каждая библиотека, каждый архив проверяли. Старые иконы заменяли новыми с «правильной» трактовкой, где маги выступали посредниками между Богом и людьми, а явичи — подчинёнными сущностями. Православное духовенство, хранители зеркал и родовых хроник, позволявшие себе сомневаться в мудрости Великого князя, попадали под волну репрессий. Но Янушу этого оказалось мало. Он вошёл во вкус и решил полностью заменить православие на Государственную Церковь Плетения. В её догматике маги становились не просто посредниками — но избранниками, а явичи — созданными ими сущностями для служения. Новой церкви требовались здания. Где их взять? У православных, конечно. Горожан согнали к стенам Собора на митинг. Недалеко разожгли костёр, где сжигали православные книги. Оратор разошёлся так, что поклялся не сойти с места, пока храм не разрушат. Но, спускаясь с трибуны, оступился и сломал обе ноги. На следующий день ветер сорвал новые лозунги с башен. Реформаторы решили: пожалуй, хватит. Здание не трогаем. Парадоксально, но почти двадцатилетний террор дал куда меньше плодов, чем Януш рассчитывал. Его смерть в сорок четвёртом году и разрушительная Вторая мировая война кардинально изменили внутреннюю политику Великого княжества. Послевоенная оттепель, проводимая дедом Яромира, Великим князем Николаем, многое вернула на круги своя. Многое, но не всё. Как кстати вспомнилось… Неужели завтра начнётся новый виток жестокости? Януш Радзивилл имел один крайне существенный недостаток: он почти не обладал магией. Так распорядилась природа — не всегда потомкам передавались способности родителей. А теперь вот София. Умная, образованная, с железной волей и неистовым стремлением к власти, но — женщина. Магия не передаётся по женской линии. Даже таким способным, как София. Даже если дядя хотел бы передать ей всё и даже больше. Отец явно умолчал о чём-то, рассказывая о происходящем в доме дяди Станислава. Но Яромир понял, что какие бы тайны ни скрывали от него из соображений безопасности, магия осталась Софии неподвластна. Природу не обмануть. Конечно, сейчас двадцать первый век, и многое иначе. Он надеялся на благоразумие кузины, а ещё больше — на то, что Сейм встанет на сторону его отца. Как там говорил Янка: «История повторяется дважды: первый раз — трагедия, второй — фарс». Яромир едва не задохнулся от боли, разрывающей его изнутри. Он всегда считал себя самодостаточным. Любил дом, но комфортно чувствовал себя вдали от семьи, пока учился в Академии. В последние годы, когда Янка устроился в Уголовную стражу, они виделись редко. А теперь ощущение пропасти под ногами стало реальностью. И вдруг он понял, почему так кстати вспомнилась цитата про историю. Отец был категорически против того, чтобы сын, пусть даже названный, шёл служить в Уголовную стражу. «Служба для плебеев», княжескому сыну «не по чину». Янка, как всегда, сделал по-своему. Не споря. Только кивнул. Отец тогда взбесился так, как Яромир видел лишь пару раз в жизни. Ян был вынужден покинуть поместье и снять комнату на Комаровке. И только Яромир знал истинную причину такого упрямства. Ян не верил в случайность пожара, где погибли его родители, и с детства мечтал узнать правду. Казик в детстве смеялся, слушая, как невысокий, кругленький, неуклюжий Ян собирается служить в Страже. Под градом насмешек Ян перестал говорить о своей мечте. Но через много лет, после Академии по специализации «История», он всё же поступил — пусть и в Архив, где пригодились его знания, а не физическая подготовка. И вот вчера Яромир сказал отцу: он поддержит его на Сейме — как сын, как политик, как шляхтич. Но с понедельника он идёт служить в Уголовную стражу. Яромир, в отличие от Яна, имел свой подход. Ян соглашался мнимо, а делал по-своему. Казик шёл напролом, размахивая руками. А Яромир всегда действовал спокойно, логично, стратегически. Со второго раза, тысячей обходных манёвров. От этого, почему-то, бесились все куда больше, чем от нахрапистости Казика и внешнего согласия Яна. Но не в этот раз. Ночью он заявил отцу: решение окончательное. И что-то во взгляде младшего сына подсказало лучшему политику Княжества — спорить бесполезно. Мама лишь сказала, что всем очень жаль Яна. Но и с дядей Чеславом случилась беда, не менее страшная. Нельзя бросать всё и самому искать, что произошло с Янкой: есть служба, есть профессионалы. Казик предложил хотя бы пойти к Крушевскому, в Государственную стражу. «Это хоть как-то пристало сыну канцлера. Мало нам уголовного архивариуса, ещё и детективов не хватало». Они не понимали. Не понимали того, что внезапно понял Яромир: он потерял не только брата. Он потерял лучшего друга. Того, кто всегда понимал, даже имея противоположное мнение. В Академии Янка обожал дискотеки, клубы и прочие сборища. Яромир не переносил их на дух, как и алкоголь, что лился там рекой. Для него не было ничего лучше уютных библиотечно-кофейных мест, кофе и книги. Но вместе они часами бродили по Вильне и окрестностям, обходя раскопки, заброшки и странные места. Ян искал истории и артефакты; Яромир — делал потрясающие фотографии. Работая в Минске, Ян был завсегдатаем яркой и весёлой Зыбицкой, но если на выходных приезжал Яромир, они днём гуляли в Верхнем городе, в Торговых рядах, покупали прекрасные поделки ремесленников. Огромная коробка с ними до сих пор стоит в комнате Яна дома. Ночью Яромир так и не смог туда зайти. А вечерами они играли в настолки, посетили все городские викторины, которые могли найти. Янке не было равных в этом. Яромир не любил охоту, но на ежегодную Княжескую охоту был обязан являться. Неповоротливый Янка шумел так, что отпугивал всё живое — и на него обращали внимание все. А Яромир, никем не замеченный, предавался фото охоте и зарисовкам — одному из самых любимых своих занятий. И вчера он потерял часть себя. Теперь он обязан найти тех, кто пробил дыру в его сердце, и завершить то, что не довершил Ян. За двоих. И помог ему в этом, как ни странно, князь Крушевский, глава Государственной стражи. Отец согласился позвонить ему и попросить взять Яромира на практику. Княжич не знал, что хитрый лис сказал отцу, какие слова нашёл, чтобы убедить, — те, которые упустил сам Яромир. Но факт оставался фактом: с понедельника начинается его дипломная практика в центральном отделе Уголовной стражи, где служил Ян. В роли детектива-стажёра. Всего на полгода — но ему хватит. Он справится. А теперь надо взять себя в руки и идти на Сейм. В конце концов, от этих двух дней действительно зависит дальнейшая судьба его Родины, как бы пафосно это ни звучало. И если его знания, умения как-то помогут — он готов послужить. Яромир ещё раз поднял взгляд на башни Собора, и внезапно из-за туч показалось солнце. Мягкое, сентябрьское, осеннее, но всё ещё тёплое. Он встал, поплотнее натянул капюшон толстовки и решительно двинулся по Бернардинской. Миновал Ратушную площадь и вышел на Францисканскую. Там уже не пропускали, пришлось снять капюшон. Юный стражник, вероятно его ровесник, вытянулся, растерянно козырнул, узнав, кто стоит перед ним. Яромир улыбнулся и зашагал к Резиденции.