Абсолютный ничтожный

Многие задумывались над тем, как же тяжела ноша врачей, но лишь часть примеряли на себе их шкуру, и Хаджиме не повезло в нее попасть. Сказать честно, он не до конца понимал на что подписывался, когда уговаривал Микан отдохнуть и отдать это ночное дежурство ему, но он явно запомнит его события. Трудность номер один - банально уложить всех умалишенных спать, ибо каждый раз когда Ибуки засыпала, ей снился тупой температурный сон, который велел ей проснуться и отрепетировать партию ударных инструментов по железной спинке кровати, что в свою очередь будило только что уснувшую после бесконечного цикла рыданий Окане, загоняя ее в следующий. Так наш горе-медик бегал между палатами до 3-х часов ночи, убаюкивая то одну, то другую, в перерывах меняя прохладную тряпку на лбу у Нагито.  Когда все утихло дольше, чем на 15 минут, интерн уже хотел ввалиться в ординаторскую и уснуть без задних ног, но тут и проявляется трудность номер два - нельзя оставлять абсолютного везунчика без присмотра, поэтому, превозмогая боль в глазах, он уселся на стул напротив его кровати и принялся перечитывать наставления, которые ему написала Микан. Там были расписаны действия на самые разные случаи, от расписания приема таблеток вплоть до массажа сердца и искусственного дыхания, но Хаджиме молился всем богам чтобы до этого не дошло, и он обошелся лишь сменой головного компресса и вливанием лекарства в рот.  —Кстати о лекарстве, через 5 минут пора дать одну таблетку цит-р.. цудр.. цед.. Микан, это пиздец, а не подчерк!! Неужели стереотип о писанине врачей это нихера не стереотип?! - пробурчав себе под нос и гневно шмякнув тетрадь с инструкциями от медсестры на стол, Хината пошел шастать по полке с лекарствами чтобы путем сравнения первых букв найти несчастную колбу. Благо их там было не так много, ибо Микан предусмотрительно оставила на ней только те, которые Комаэде нужно выпить за эту ночь.  Зачерпнув мерную ложку, он направился к мирно сопящему парню на койке, который за все время дежурства еще ни разу не просыпался. Вот только уже подойдя к нему до него дошло, что нужно не просто дать ему выпить лекарство, а помочь с каждым этапом.  — Это ж получается за тебя нужно даже рот открыть.. — Но делать нечего, сам подписался! Вот только его сердце пропустило пару ударов, когда отложив ложку на тумбочку он завел свои руки за его спину, чтобы приподнять пациента в сидячее положение. Холодные от ночного больничного воздуха ладони обдало жаром лихорадочного тела и пропитанного потом халата. Только сейчас Хината осознал, как же его самого морозило от недосыпа и беготни, отчего столь резкое тепло играло опьяняющий эффект, будто бы тёплая постель в тёмное зимнее утро перед учебой… Усадив больного, он взял ложку обратно, поднеся свободную руку к его рту, и с неожиданной для самого себя нежностью оттянул нижнюю челюсть вниз. Между только что разжатыми губами растянулась тонкая струйка слюны, которая развевалась словно парус от внезапно участившегося горячего дыхания.  —*Как же ты сейчас уязвим, Комаэда…* - невольно пронеслось в голове. Оно и не удивительно: юноша и так был обладателем тонкой, почти прозрачной кожи, сквозь которую, казалось, можно было проглядеть всю его кровеносную систему. Его взгляд, как и все его тело, было болезненным, да и его худоба усугубляла всё положение его жалкого вида. Но синдром отчаяния вывел все эти критерии на немыслимый уровень. Было страшно лишний раз выдохнуть в его сторону, и при каждом прикосновении к нему тело Хаджиме рефлекторно замедляло все действия, словно он держал хрупкого фарфорового лебедя, хотя, скорее, гадкого утенка… Поток мыслей был прерван осознанием того, что он уже пару минут придерживает больного за спину, держит ложку с лекарством перед его лицом и непрерывно на него пялиться (судя по ощущениям сухости глаз забывая даже моргать). Аккуратно прислонив конец ложки к нижней губе, он принялся постепенно наклонять ее вместе с головой Нагито, пока лекарство тонкой струйкой не вытекло в его горло. Но когда осталась лишь последняя пара капель, глотательный рефлекс не сработал как надо, и парень, раскашлявшись, подавился. Это вывело Хинату из транса и тот в панике принялся стучать тому по спине. —Блять, блять, блять! Если он сейчас умрет, то это зачтется мне как убийство!! - тревожная мысль усилило панику в десять раз, а вместе с ней и силу ударов, пока до его ушей не дошёл слабый, хриплый голос. — Э-эй Хаджиме, если продолжишь так стучать, то ты точно не сломаешь мне спину! Столь внезапная подача голоса выбила горе-медика из колеи. Ответа не последовало. — Слу-ушай, не пялься на меня так. Последнее чего бы я сейчас хотел так это видеть твоё лицо, проваливай отсюда. Хината уже был готов возмутиться и уйти спать в ординаторскую от такой «благодарности» за его ночные страдания, но тут в его голове щелкнуло -*Он же говорит только и только ложь, а это значит…* - никуда из комнаты он уходить не собирается. — Так и будешь стоять столбом? Мне уже заметно полегчало, терпеть… не могу…. когда ты на меня… смотришь - успело сорваться с его губ, прежде чем он отключился, свалившись в лежачее положение, оставив второго с дюжиной вопросов к сказанному  —*Ненавидит когда я смотрю на него? Любит?! Нет, не-ет, он явно просто несет лихорадочный бред. Так, с каких пор меня вообще волнует что несет этот сбредивший? Всё, что от меня требуется, так это не дать кому-либо из нас сдохнуть, даже ему…. особенно ему*  - как бы он не пытался этого отрицать, ему далеко не безразличен этот паренёк. В какую бы ветвь не заходили размышления, они не отменяли того факта что ноги заметно обмякли, и тело стало морозить в разы сильнее. Казалось, будто функции тела отключались одни за другой: слух затмил непонятный шум, зрение размылось тёмно-желтыми пятнами, мозжечок перестал отвечать за баланс тела, отчего его повело к стенке, по которой он съехал на пол внезапно заломившейся спиной. Разум помутился вслед за всем, на размышления его больше не хватало. Все, что лезло в голову: «Мне нужно согреться. Срочно» Вот незадача, кажется, Хаджиме тоже подхватил синдром отчаяния - синдром «ничтожного». Тело, словно тепловизором просканировав комнату в поисках самого нагретого места, машинально поползло к кушетке у окна. Забравшись на нее локтями, он еще раз осмотрел тяжело дышащий обогреватель на ней. Пару мгновений, и под одеялом уже теплилась вторая туша. Ладони, казалось, замерзли больше всех, поэтому они жадно полезли под чужой халат, объединившись за спиной его носителя, максимально прижимая площадь рук к разгорячённому телу. Ноги принялись теплится между чужими, а лицо к ходе всех этих манипуляций вжалось в мирно поднимающуюся грудь. Тепло, как же тепло… но спустя несколько минут и этого стало не хватать, как и места в брюках. «Нет… не хорошо… он же даже не в сознании!» - подумал бы Хината, если бы был в состоянии думать. Сейчас же его голова полна побочными от синдрома мыслями: -Какой из тебя абсолютный, если внезапный шок выбил из тебя все воспоминания о таланте? Это же та вещь, которая должна была определять тебя как «Хаджиме Хината», дело всей твоей жизни. Получается, ты забыл свою жизнь?  -Ни увлечения, ни памяти, даже имя с фамилией обычное донельзя. -Если тебя и приняли в академию, то только из жалости. Комаэда вот попал по лотереи, которая выявляла везунчиков, так как же приняли тебя? Делали конкурс на абсолютную бездарность?  -Если ты хочешь влиться в этот класс, доказать свой талант, докажи что академия не ошиблась, покажи на что способен абсолютный ничтожный Дрожащие руки принялись развязывать больничный халат, не снимая его до конца. Как же жалок, как же мерзок, как же прекрасен этот вид обнаженного, больного, беспомощного тела. Оно будто взывает впиться в него зубами и заставить бледную кожу уходить в бордовые переливы, спустить боксеры и забросить тощие икры себе на плечи, смочить пальцы в приоткрытом рту. Кажется, когда средний палец вошел на середину, по комнате разнеслось слабое кряхтение. Стенки туго поддавались попыткам растянуть их, будто бессознательное тело из последних сил пытается их отвернуть. Но все попытки противодействия не смогли остановить начатое, лишь оттянули момент введение второго пальца. Палата наполнялась мерзкими склизкими звуками, пока инициатор не решил что с подготовкой закончено. — Х-хината кун.. что ты делаешь? - в ответ лишь прерывистое, тяжелое дыхание. Нагито с трудом сформулировал свой взгляд на фигуре, возвышающейся над ним, но от окликнутого им человека осталась только оболочка, смотрящая куда-то в пустоту. — Я-я вспомнил, да-а-а я точно вспомнил свой талант… Лежачий не успел открыть рот для ответа, как в него с жадностью впились. Это не было похоже на поцелуй, скорее попыткой откусить его губы. Горячее дыхание опаливало их нежную сухую кожу, после чего ее зажимали передними зубами, оттягивали, отпускали и налетали вновь. Руки вновь зашастали под больничным халатом, проходясь ногтями по сильно выпирающему хребту. Когда вокруг губ были отчетливо видны синяки, Хината принялся атаковать ключицы, в перерывах поднимаясь в шее. В какой-то момент он понял, что давно не чувствовал на собственной спине слабых попыток ударов ногой и руки на голове, пытающейся его оттолкнуть: «Опять потерял сознание?». Тогда он отвлёкся от трапезы, чтобы взглянуть на лицо Комаэды. О неет, он не потерял сознание, он явно потерял рассудок. Безумные глаза неотрывно смотрели на него с долей восторга, видневшейся из пучины отчаяния. Он не мог говорить правду, но по этот взгляд не врал: можно было четко прочитать глубочайшее разочарование и неописуемую радость от того, что обожаемый им человек на одном уровне с ним, если не ниже. «Мы оба неисправимы, и можем вместе стать ступеньками для надежды, я могу умереть за надежду с таким же куском мусора, как я» - пронеслось у белокурого в голове, после чего тот залился истеричным хриплым смехом.

Удар.

Смех не прекращался.

Удар.

Хаджиме старательно пытался заглушить источник шума ударами по лицу, но тот уже не в состоянии успокоиться. Смех перешёл в визг от внезапной острой боли внизу живота, затем в хрип, когда горло зажали обеими руками. Они еще раз пересеклись взглядами, перед тем как Комаэда будет безжалостно вбит в простыни. С каждым толчком его заброшенные на чужие плечи и давно затёкшие ноги по инерции сгибались, стуча по чуть загорелой спине. Одна рука оторвалась от горла и впилась ногтями в его бедро, подталкивая того на встречу поступающим движениям. Комаэду с каждой секундой акта трясло всё сильнее и сильнее. В темноте не сильно заметно, но его лицо приобрело синий оттенок, от попыток вздохнуть вытекала слюна, которая смешивалась с подтёками крови на губах. А его глаза всё смотрели, неотрывно пожирали взглядом момент падения одноклассника, на чью надежду он ставил больше, чем на что либо еще в своей жизни. Кушетка нещадно билась железным изголовьем об стену, заглушая хриплые стоны и мычания грохотом металла. Где-то вдали коридора слышались голоса проснувшихся от шума Ибуки и Окане, где-то вдали сознания медика слышались крики агонии совести. Но всё это будто не имело значения, когда и вторая рука отпустила горло, из которого сразу вырвался стон, переходящий в крик, прерывающийся попытками отдышаться, и схватилась за кровать, чтобы создать опору для последней череды особо резких толчков, которые по какой-то причине пошли уж больно как по маслу. Вцепившись зубами в костлявое плечо, Хаджиме кончил этот парад безумия и свалился поверх измученного тела. — Ты… прекрасен, за это я тебя и ненавижу - тихо прозвучало сверху, после чего Комаэда вновь отключился, не прекращая дрожать. Хината с трудом нашел в себе силы перевернуться на спину чтобы отдышаться. Взгляд невольно опустился вниз, где зацепился за бордовые пятна на простынях, бедрах Нанито и его члене. Вот и причина нашлась.  Но сил не осталось ни на поход к двум проснувшимся шумящим девушкам дабы их опять убаюкать, ни на попытку придумать отмазку на утро перед Микан с Кузурю, ни на дорогу до ординаторской, ни на мысль о том, что он может проснуться в обнимку с трупом под объяснение о нахождении тела прямо на месте преступления. Он лишь притянул к себе дрожащего парня, укутал себя и его пропитанной кровью простынкой и уткнулся лицом в его грудь, прокручивая лишь одну фразу, на которую хватало места в голове: «Ты отвратителен, за это я тебя и люблю»