Причинять любовь

      — Ты никудышный отец! У него синяки!       — Он пацан!       — Он мусечка!       — Нет!       — Да!       Ёжик поднял очки на макушку, потерев переносицу. Хрум посмотрел на него, запрокинув голову, а затем в сторону кухни, откуда доносился голос его матери, вновь спорящей с отцом по телефону. Ёжик обхватил его маленькую голову и повернул обратно так, чтобы взгляд упал в книжные страницы.       — На чём мы остановились? — он проследил за тем, чтобы Хрум вернул внимание, затем сам глянул в сторону кухни.       Нюша ходила от стены к стене между гарнитуром и столом. Сигарета дымилась в её руке, разнося облака сладких ароматов по квартире, потому что Нюша иногда, в пылу и в жаре, забывала открывать окно полностью. После коротких затяжек следовали возгласы, почти переходящие в поросячьи повизгивания, и Ёжик морщился, надеясь, что Хруму это не доставляет больших разочарований.       Честно, он почти начал думать, что ребёнок уже привык, но, стоило подобной мысли комфортно устроиться в голове, как Ёжик старался тут же прогнать её. Ведь это не было чем-то правильным и хорошим и нельзя было с этим свыкаться так же, как нельзя привыкать к гнилому зубу в своей полости рта.       Хрум был ещё мал, чтобы понять, что не все люди могут выносить друг друга. Даже если эти люди — его родители. Ёжику даже в какой-то мере жаль, что их семья распалась так быстро, словно потух бенгальский огонь. Хотя разумной частью себя он понимал, что их союз изначально был провальной идеей, ведь даже друзьями они не могли найти общий язык, что уж говорить о совместном быте. Ни один из них не был устроен в жизни, они не умели видеть дальше одного дня и лишь забавлялись, трепя друг другу нервы. Как в этой цепи появился Хрум — всё ещё для Ёжика загадка, и он искренне надеялся, что они не считают его ошибкой в своей жизни.       Хотя они и старались быть хорошими родителями — это стоило признать. Зная этих двоих, Ёжик мог сказать, что они действительно старались.       Нюша читала сыну книги, занималась арифметикой, хотя сама с трудом слогала два плюс два и была отнюдь не домоседкой. Сколько Ёжик её знает, Нюша за год бывала дома дней десять от силы, суммарно. Она жила у подруг и знакомых, шаталась по клубам, барам и подработкам, пытаясь сделать хоть один приём пищи не из доширака и добыть билет на троллейбус, чтобы не стирать каблуки по серым улицам.       Крош был не менее беспечным, довольствовался той одной песней, которую умел бренькать на гитаре, часто завтракал в час ночи, просыпаясь в незнакомом общежитии, и иногда проявлял свои таланты, написывая кричащие статьи в местную жёлтую газетёнку. Он не был серьёзным ни капли до появления Хрума. Вот тогда они вдоём каким-то образом осознали всю упавшую на них ответственность.       Тогда же возникли первые проблемы в их ранее беспечной жизни.       Ребёнку нужна была еда, но Нюша не умела готовить ничего более подгорелой яичницы. Нужны были деньги, чтобы покупать игрушки и одежду, но Крош не умел работать, вылетая с должностей быстрее, чем первая зарплата успевала замаячить. И по-прежнему хотелось жить проще, но уже не получалось. И энергетики с сигаретами нужно было заменять чем-то. Чем? Никто понятия не имел.       И без того хрупкий брак быстро и болезненно распался, и Ёжик, к своему сожалению, оказался тому свидетелем, оставишь где-то посередине. Там же, где остался для этого никому не нужного мира Хрум.       День он проводил с матерью, день с отцом. Собственно, как и Ёжик бегал от одного огня к другому. И даже для него, как для самодостаточного, вполне зрелого человека, это не было сказкой. Поэтому иногда, когда скандал вырастал до вселенского уровня, Ёжик забирал Хрума к своему дяде Лосяшу. Это была чуть более полезная среда для подрастающего организма.       С парочкой он был знаком слишком давно, — с садика, со школы, с универа, с первой, глупой работы — чтобы оставлять их с возникшими проблемами наедине.       Крош всегда занимался чем-то сомнительным, Нюша всегда чувствовала себя чуть выше всего мира, Ёжик всегда был где-то рядом со своими очками, книжками и безумными идеями. Они многое прошли вместе.       И Нюша была благодарна, что старый друг не оставил, не предпочёл её рыбалке, общаге и вонючим кроссовкам. Она докуривала уже в тишине и относительном одиночестве, присев на край подоконника у раскрытого окна. Ссоры с Крошем никогда не длились дольше трёх сигарет, однако растягивались, как жвачка, почти до бесконечности. С какого класса идёт их борьба за абсолютное ничего? Кажется, с рождения, когда их пути так неосторожно пересеклись в роддоме и затем начали виться, словно лианы. Впрочем, чего ещё ожидать от города, одновременно являющегося провинцией и относительным центром скопления людей со всей области и ближайших деревень? Она не спрашивала, но более чем уверена, что и Ёжик, и его дядя пеленались руками одной и той же женщины.       Вся их компания пересекалась абсолютно спонтанно. Так, что она даже не могла назвать это полноценной компанией. Просто несколько лиц, которые она знала чуть лучше всех остальных горожан. Честно, она бы не удивилась, окажись они с Крошем дальними родственниками, — настолько все случайности казались не случайными.       Их общение завязалось и незаладилось как-то само собой. Пару драк в детстве, пара поцелуев в юношестве, а позже — несколько туманных встреч во тьме, огне, бреду и, возможно, лёгкая симпатия. Хотя ещё ни одна бабочка не выжила в Нюшиных внутренностях, пропахших дешёвыми пробниками духов и сладкими сигаретами.       Узнав о Хруме, она собиралась искреннее заплакать и решиться на какое-нибудь отчаяние, но Крош обнял её, сам еле держась на ногах. Его футболка пахла потом, а жилка на шее пульсировала в Нюшин нос. Она хваталась за его плечи руками, чувствуя, как поломанные ногти выворачиваются и впиваются в подушечки её собственных пальцев.       А теперь этого с ней не было, а Хрум был. Она уже не жалела, нет, но обижалась, прекрасно зная, что и Крош себе этого никогда не простит.       Крошу не было всё равно, возможно, даже впервые. Обычно его жизнь состояла из спонтанных решений, которые приводили к спонтанным последствиям, которые он никак не контролировал. На этот раз произошло иначе, и один его, совершенно конкретный, поступок привёл к появлению на свет новой жизни, за что теперь он был ответственен.       Раньше весёлые вечера с Нюшей для них обоих были чем-то вроде… Обычных весёлых вечеров, не подразумеващих иные смыслы. Они пересекались на йоге, он покупал чай в пакетиках и конфеты, и они шли в её квартиру. Пока электрический чайник кипел, Крош успевал её раздеть. И вода вновь становилась холодной, когда они заканчивали. Нюша позволяла ему остаться потом лишь на одну чашку и выпроваживала. Впрочем, Крош был не сильно против. Его ждали рассветы, закаты, друзья и какие-то дела, о которых он до последнего не подозревал.       Это было буднично, и всех, всё устраивало.       С появлением Хрума привычный уклад жизни болезненно менялся и, со временем, стало совершенно ясно, что они не могут выносить друг друга дольше тех, давно отведённых часов.       Нюша любила курить и дымила за троих, заполняя квартиру едкими сладкими запахами, когда как Крош предпочитал мыться раз в неделю, а стираться и того реже. Это было проблемой, потому что пропахшие никотином и жвачкой вещи носить совсем не хотелось. Выходные, коими могли в его неделе стать абсолютно любые дни, он привык проводить вдалеке от дома и города: рыбалка в какой-нибудь болотной речушке с тысячами комаров и многоножек — Нюша не собиралась брать это, взамен своих весёлых клубных ночей. Она не любила алкоголь и пьянела очень быстро, но любила караоке и танцы, поэтому её часто снимали с шеста, чужого стола или барной стойки или ловили где-нибудь по пути домой на обочине.       Возможно, из общего у них было только одно — занятия йогой у престарелой супружеской пары. Кар Карыч и Совунья много путешествовали, узнавали о мире и людях и теперь учили горожан любить солнце и чай так же сильно, как успели полюбить сами. Нюше нравилось, что у них не было никакого расписания и можно было прийти, почти как в церковь, в любое время. На занятиях она медитировала и расслаблялась, позволяя каким-то случайным проблемам беззаботной жизни отпустить голову, уступив место привычным пустоте и умиротворению. Крош, на удивление, относился к этому с такой же любовью и принятием.       Чем, конечно, и не пахнет в их многострадальных отношениях.       И Нюша никогда бы не подумала, что будет с кем-то спорить о методах воспитания. Потому что было немыслимым то, что ребёнок приходил домой с секции в синяках и ушибах. Он должен был быть сильным мужчиной, рыцарем, как Нюша, например, была принцессой, — да, но это ни в какой степени не значило, что нужно калечиться на дзюдо.       Крош, вопреки её мнению, обожал любые виды спорта, принимал всю их побочку с улыбкой на лице и, очевидно, пытался привить это сыну. Нюша была сильно против ещё одного мужчины в своей жизни, который бы приходил домой потный, уставший и беззубый.       Она записала Хрума на занятия по художественному мастерству и сама пыталась развивать его более творчески. В чём, к слову, хорошо помогал старый друг Бараш — поэт, меланхолик, безнадёжный романтик и драматург с бездомным сердцем, что только к лучшему. Нюша не знала его с детства, как тех же Кроша с Ёжиком, с которыми прошла и огонь, и воду. Они познакомились уже в институте, и Нюша знала, что сейчас он работает в театре.       Бараш стал наведываться много чаще, когда Крош съехал, потому что они никогда не ладили и, помнится, даже дрались однажды, но Нюша не посвящала этому внимание, так что не в курсе подробностей. Бараш стал частым гостем и, как в студенческие годы, приносил ей целый мешок сладостей и много разных интересных книг из театра. Иногда, получая гонорар, он даже покупал цветы — пышный, среднего размера букет, который долго стоял на Нюшеном подоконнике и который выглядел намного лучше вшивых Крошевых ромашек. Они были просто жалкими в сравнении с розами, но Нюша всё-таки не убрала рамку с засушенным букетиком, которая висела на кухне, как напоминание о старой жизни и старых стандартах. Ведь когда-то ей тоже нравились эти ромашки и что-то в них заставляло трепетать, думать о хорошем, быть слабой и чувственной.       С Барашем она могла чувствовать себя разве что королевой. Он превозносил её, как свою музу, говорил столько комплиментов, сколько нельзя было бы уместить в кузов грузовика и увести с собой. Его разговоры всегда призрачные и далекие, будто он возносился к звёздам, и Нюша тоже, наверное, была где-то там, вместе с ним.       Стоит отдать должное, Бараш занимался не только ей, уделяя достаточно внимания и Хруму. Он приносил ему из театра какие-то игрушки и иногда пытался играть с ним, ставя мини-спектакли. Хрум был участлив, но не настолько весел, чтобы улыбаться и смеяться. Его настроение заметно менялось только с приходом отца, когда Крош появлялся на пороге, чтобы забрать его на отведённый день к себе. И Нюша не сказать, что была слишком счастлива видеть это.       Крошу давно запрещено входить в квартиру дальше порога, поэтому он терпеливо ждал сына в дверях, пока тот оденется и возьмёт с собой все необходимые вещи. Иногда из глубины квартиры он слышал знакомый смех и чужой голос. Всегда один и тот же. И где-то в глубине души это раздражало. Крош не мог сказать, что ревновал, скорее завидовал, потому что его воздыхательницей нельзя было похвастаться. Скорее, наоборот Нюша бы даже смеялась, пожелав ему удачи в воспитании «второго внебрачного ребёнка».       Потому что Панди была… Ну она была малолеткой. Возможно, это только рост и характер играли с её возрастом такую злую шутку, но Крош действительно чувствовал себя рядом с ней больше отцом или дядей, чем парнем. Она была младше лет на восемь и уделяла ему слишком много внимания. Большего Крош, пожалуй, и не знал о ней. Панди попала в его жизнь случайно: когда он подрабатывал на почте, разнося письма и посылки, она бегала где-то рядом, то ли по заданиям тоже знакомой ему редакции, куда он изредка приносил свои статьи с кричащими заголовками о какой-нибудь ерунде, то ли тоже работая на почте. Он, честно, не знал и не хотел знать, вот только после их случайной встречи она не давала ему покоя.       И это не было приятным вниманием, каким для Нюши, возможно, был тот же Бараш. Крошу не хотелось дарить ей цветы, шоколад, приглашать на свидания или носить на руках. Ему даже слушать её не особо хотелось. И, иногда казалось, что с Хрумом Панди нашла бы больше общего, чем с ним, что заставляло Кроша морщиться. До чего докатился! Это же кошмар!       — Ты собираешься с этим что-то делать? — Ёжик шёл рядом и, как всегда, его руки были заняты книгами. Ей богу, общество Лосяша на него дурно влияет. Крош уже начал чувствовать себя рядом с другом ущербным, тупым, никчёмным разведенцем отцом-одиночкой (кем, по сути, он и является).       — Пусть сама со своими тараканами возится, — фыркнул он и взял Хрума за руку, чтобы перевести через дорогу.       Вернёмся к главной теме: у Хрума остались синяки после тренировки по дзюдо. Крош был не против, Нюша — сильно против. У Ёжика от их расприй болела голова. Они не были хорошими матерью и отцом, определённо не были, даже если старались. Но были хорошими друзьями — они, здесь, все вместе, — и поэтому он пытался думать, что и за старания их можно похвалить, ибо кто ещё в их возрасте и с их мировоззрением мог бы так пытаться действительно воспитать ребёнка.       На знакомом перекрёстке они свернули, потому что сегодня Крош вёл сына не в комнату в общаге, а в гараж к своему дяде Пину. Он был механиком, и Крош часто, ещё с детства, ему помогал. Хруму тоже будет полезно. Ёжик не пошёл с ними дальше и свернул, дабы заглянуть к себе. Когда после очередной научной экспедиции в город вернулся Лосяш, он совсем перестал приходить домой, проводя всё свободное время в домашней лаборатории дяди.       Когда же следующим ранним утром он заглянул к Нюше, снова начала болеть голова.       — Ты! Да из тебя мать ещё хуже, чем из меня отец!       — Вот ещё! Ты трижды паршивый отец по сравнению с тем, какая я мать!       Ёжик потёр переносицу. Если эти двое думали, что закрытая в спальню дверь и громко включённые мультики как-либо глушили их крики, то они ошибались. Хрум сидел на диване и грустно перебирал фантик от конфеты в руках. Ему было явно скучно и явно не приносили удовольствия эти крики за стенкой. Увидев его, такого грустного и одного в квартире с голыми стенами и паршивой энергетикой, Ёжик внезапно понял, что нужно с этим что-то делать.       Он не стал разуваться и быстро прошёл в зал, собрал в рюкзак какие-то вещи Хрума, которые первыми попались на глаза, игрушки, книжки, взял его за руку и повёл к выходу.       — Мы пойдём ко мне в гости, хочешь? — сказал он, полуобернувшись на неуверенно волочащего за ним ноги Хрума. Он опустил глаза и кивнул. Ёжик спешно выставил его из квартиры, нашёл две связки ключей — Нюши, валявшуюся у пуфика, и Кроша, провалившуюся в подклад куртки из дырки в кармане, — и захлопнул за собой дверь.       Крош почти вздрогнул от резкого хлопка, и Нюша оказала милость, замолчав. Они переглянулись, уверенные, что никого, кроме Хрума в квартире не было. Крош поспешил выйти из комнаты и осмотреться, прежде чем Нюша рванула бы первой. Комнат было немного, так что он быстро оббежал их все, беспокоясь непривычной тишине и бездействию вокруг, пока Нюша вышла в прихожую.       — Хрума нет!       — Дверь закрыта!       — Как закрыта?       — Нет Пусечки?!       — Это пойдёт вам на пользу! — они обернулись на голос из-за двери и, не сговариваясь, спешно прильнули к ней. — Хрум поживёт у меня и Лосяша, пока вы не разберётесь друг с другом!       — Ёжик, ты с ума сошёл?! — взвизгнула Нюша в дверь, отчего Крош сморщился и жестами попросил её быть тише, потому что старого друга и так было слышно плохо.       — Я буду приносить вам еду и писать о Хруме, — Ёжик взял мальчишку за руку и, кинув на последок безнадёжное «удачи», отошёл от двери, слыша с той стороны глухие крики.       Он не был уверен и на каплю, что это сработает. Скорее, когда он откроет эту дверь в следующий раз, они уже не будут друзьями. Но, ему казалось, что попробовать всё равно стоило.       Крош схватился за голову и взъерошил волосы, пока Нюша барабанила по двери руками, крича Ёжику вслед, чего он уже, скорее всего, не слышал. Он пробежал взглядом по голым, необжитым стенам, пытаясь осознать, как так вышло, что теперь он заперт здесь со своей бывшей на неопределённое время, а его сына рядом нет. (Честно, он уже не помнил то время, когда жил без Хрума.)       — Ты можешь не орать? — повысил голос Крош, вклинившись в паузу, когда Нюша всосалась в сигарету и клубками выпустила изо рта клубничный дым. Она одарила его таким стервозным взглядом, будто отшивала в клубе пьяницу, и вышла из тёмного коридора в освещённую дневным светом гостинную.       Комната была небольшая и неуютная. Когда-то розовые обои ободрались, а жёлтая извёстка с выкрашенных участков стен уже осыпалась. Лампочка не была прикрыта плафоном, а просто свисала с потолка на проводе, покачиваясь от сквозившего в открытые окна ветра. Нюша подошла к подоконнику, присела на одно бедро и вгляделась в пустой, такой же бесцветный, как всё внутри неё, двор с ржавыми качелями и скамейками, на которых часть досок была сломана и валялась где-то поблизости. Шторы не закрывали ей обзор, потому что их просто не было ни на одном окне в этой квартире.       Крош опустился на диван, который стоял по центру зала и был, пожалуй, единственной мебелью в комнате, если не считать детского столика в дальнем левом углу. Он выключил телевизор, не вынося громких писклявых звуков, которые из него доносились. Хрум из всех мультиков, которые крутили на ТВ, отчего-то любил смотреть именно «Смешариков» — мультсериал о доброте и жизни, где всё заканчивается хорошо, даже если начинается плохо.       Как жаль, что они совсем не были на них похожи.       — Эй, тебе кто разрешал по холодильнику лазить? — Нюша захлопнула перед ним дверцу, и Крош упёр руки в бока.       — Я есть хочу! И теперь, спасибо Ёжику, это наш общий холодильник.       — С каких это пор мой холодильник в моём доме и твой тоже?!       — А ты когда в последний раз здесь ночевала, хозяйка квартиры?!       — А это теперь тебя не касается!       Нюше квартира досталась от родителей, и она грешила тем, что совершенно не оценила этого жеста, превратив некогда вполне пристойное для семейной жизни жилище в холостятскую берлогу, где могли быть разбросаны бельё, лифчики и пахнуть сигаретами чаще, чем духами.       Иногда, совсем ненадолго, когда в четыре утра снисходило какое-то озарение, Крошу это место было очень жаль. У него не было родителей, не было квартиры и даже банально тех, кто бы об этом и о нём в том числе хоть как-то позаботился. А Нюша хладнокровно прозябала то, что кто-то для неё с любовью и трепетом готовил.       Иногда, когда Крош был здесь ещё желанным гостем, он рассматривал стены и потолки и невольно думал, что бы мог с ними сделать. Покрасить стены, сменить обои, повесить рамки с фото или рисунками, прибить полки, забить холодильник заготовками или хотя бы купить диван поудобнее.       Иногда, он мечтал о спокойной размеренной, пусть даже скучной и однообразной жизни, когда всё бы просто шло своим чередом, а Крош был бы где-нибудь посередине — окружённый всем этим.       Нюша, к его сожалению, не была такой и, потеряв семью, не пыталась её вновь обрести, создать, а лишь закусывала горести сладкими сигаретами, как будто использовала их вместо конфет, чтобы не поправиться. И Крош не мог её винить, потому что его благополучие оставалось в голове, в мыслях да и только — то, что Нюша не врала себе о жизни, не делало её хуже.       — Перестань дымить, ты мне мешаешь, — Нюша лишь фыркнула и отвернулась к окну, выпустив дымом изо рта очередную затяжку. — Нюша, я серьёзно.       — Я тоже, — она тоже совершенно серьёзно его игнорировала. Не её вина, если Крош решил помедитировать и её сигарета этому как-то препятствовала.       Сигареты — её медитация. И даже Совунья с Карычем это понимали и не запрещали курить на занятиях. То, что Крош сейчас решил успокоиться и возвыситься к ним — не её вина, не её проблема, не её дело. И пусть она запрета с этим в одной квартире — это ничего не меняет. Нюша привыкла быть вне дома и делить с кем-то пространство. И в том обществе, где она зачастую оказывалась, никто вкусы и предпочтения друг друга не ценил. Кто-то проснулся покурить в шесть утра и решил делать это прямо с брошенного на пол матраса — нет проблем, нет возражений. Кто-то занимается любовью на кухонном столе, куда было желание присесть и выпить чая — нет вопросов, нет предъяв.       И пусть Крош не выпендривается, ведь кому как не Нюше знать, что во всех тех общежитиях, в которых он ошивался, чтобы добыть еды, спального места или просто приключений на свою голову, правила те же.       Он здесь не какой-то особенный. Он такой же, как она сама.       Но Крош, очевидно, с этим не был согласен, потому что Нюша даже не успела понять, когда он вздохнул, поднялся и приблизился к ней настолько, что пришлось упереться ягодицами в подоконник и бегать по его лицу взглядом, в попытке прочесть мотив.       — Выбрось. Сейчас мы заперты здесь, вдвоём, и я бы не хотел, сидеть в обнимку с твоим трупом, перекаченным клубничным дымом, пока Ёжик надумает открыть эту чёртову дверь и вернуть мне сына.       Нюша покачала плечами заискивающе, затянулась и выдохнула прямо в его лицо.       — Это не твой сын, ясно, и не командуй тут, — она собиралась отойти, но Крош даже одной рукой справился с тем, чтобы прижать её к стене.       — Хрум — мой ребёнок, — низко сказал он и опёрся обеими ладонями о стену подле её головы. Нюша почувствовала, как знакомое беспокойство зарождается где-то в груди и растекается по её телу. — И только попробуй в следующий раз вякнуть, что это не так.       Нюша закусила щёку изнутри, бегло оценив взглядом обстановку. Это был Крош, и она не привыкла его бояться, но сейчас, когда его руки, которые она прекрасно знала, насколько сильны, зажимают её в угол, не могла не почувствовать себя вне безопасности.       В отличии от многих её кавалеров, Крош никогда не источал угрозы, хотя она видела, как легко он заводится с каких-то, казалось бы, мелочей, но, видимо, для него очень важных. Она видела его в драке: с горящими яростью глазами, кровью, растекшейся под носом, и со сбитыми костяшками. И Хрум, будто назло, оказался для него в этом перечне сугубо принципиальных вопросов, за которые он явно был готов на что угодно.       И это не было чем-то исключительно хорошим в ситуации Нюши.       Он не мог достойно помогать, но при этом и не оставлял её в покое. Возможно, как отец, он и не был так уж плох, но как муж не вышел, потому Нюше претили все эти попытки в идеальную семью.       Они не были такими. Она была потасканной девицей, он — беспризорным дураком. И им никогда не стать чем-то другим, как ни старайся.       На следующий день в прихожей оказались продукты. Видимо Ёжик принёс их, когда злые, разведённые по разным берегам узники этой квартиры ещё спали. На ночь Нюша заперлась в своей спальне, но на двери не было ни замка, ни щеколды, поэтому она постаралась приставить к ней что-нибудь особо тяжёлое и, туда же, что-то издающее громкий звук.       Не то, чтобы она чего-то боялась… Но лишняя озабоченность своей безопасностью никогда не повредит, особенно той, которая уже не раз давала в этом плане существенные такие проколы.       (В школе самозащиты для девочек и женщин она явно была бы двоечницей.)       Крош, как всегда, постоянно голодный, будто в нём, за него, едят глисты, поэтому он первый схватил пакет и потащил его на кухню. Нюша только фыркнула и проводила его презрительным взглядом, затем собиралась отойти, чтобы занять на лишние часа два ванную, когда за дверью раздался голос, слабый и блеющий. Он звал её. Нюша прижалась к двери ухом и поняла, что это был никто иной, как Бараш.       — Ню-юша-а…       — Я здесь, Барашик, здесь!       Звучало умирающе, как будто это он был заперт в квартире со своим бывшим, а Нюша пришла к нему на помощь. Но, спустя ещё пару фраз, Нюша поняла, что никто спасать её тут не собирался. Бараш «соскучился», а потому лишь «пришёл навестить», даже не догадавшись как-либо забрать у Ёжика ключи.       Хотя Ёжик был в разы умнее, так что Нюша не сомневалась, что, даже если бы Бараш хотел, у него бы не получилось.       Крош прислушался, а затем и поморщился. Этот цирк с разговорами за дверью, наверное, стоило прекратить, но он не мог собраться с мыслями для этого. Слова здесь ничего не решат, угрозы тоже, но не может же он просто оттащить Нюшу от двери и игнорировать блеющего под ней о большой любви Бараша. Хотя хотелось.       Свербило от осознания того, что он здесь — бывший, использованный, пройденный. И что к нему не стоит такая же очередь из поклонниц буквально под дверью, как у Нюши. К нему, разве что, могла заглянуть Панди, но этого Крош опасался больше, чем признания самому себе в том, что он никому, кроме Нюши, и то лишь на какой-то период времени, не сдался.       Уж лучше гордо жевать морковный салат, за который спасибо Ёжику, чем всё вот это.       Весь остаток дня они так и провели раздельно, стараясь не пересекаться даже взглядами, будто знали, что от одной искры может последовать взрыв. Пока Нюша смотрела телевизор, Крош предавался медитации.       Занятия у старой супружеской пары Кар-Карыча и Совуньи успокаивали его и приносили в этот мир хоть немного уединения и стабильности. Возможно, их посещение было единственной отдушиной для Кроша. Сидя, скрестив ноги, выпрямив спину и закрыв глаза, он мог лишь слушать их переплетающиеся голоса, гулкие удары в гонг и думать о солнце. Ничего не беспокоило его в данный момент. Ни с десяток таких же уходящих в астрал рядом, ни вонючий дым от Нюшиной сигареты — ничего. Существовал только он и солнце в мире и уединении со своим разумом и телом.       И, будучи запертым здесь, Крош пытался вернуться туда, чтобы хоть чем-то себя утешать.       Медитация давала ему покой, а индийский чай, что Карыч и Совунья разливали всем после — понимание и блаженство бытия.       Это было так просто и так хорошо.       Но сейчас в большей степени его мысли занимали сами Кар-Карыч и Совунья. По их словам, они объездили весь свет, жили и в палатках на обочине, и в машине по нескольку месяцев. А знакомы были будто всю жизнь, ведь так и не смогли вспомнить, когда точно первый раз встретились.       Как у них это получалось? И нельзя сказать, что Крошу это было прямо интересно, и всё же… Нет, он определённо хотел знать, как так у них это вышло? Как Карыч вытерпел Совунью, как она вытерпела его, — как они вынесли друг друга в длительных походах и отшельничестве, когда ничего, кроме них двоих, не было рядом. Или наоборот: когда вокруг них было всё, а они всё равно были вместе, рядом друг с другом.       Крош приоткрыл глаза и невольно посмотрел на Нюшин затылок, чуть шевелющийся из-за спинки дивана.       Он не мог её терпеть — это факт. Не мог быть хорошим мужем и до сих пор лагал в качестве отца — это тоже факты. И он не понимал, как можно иначе. Как можно не ревновать её, как можно не ругаться с ней, как можно с ней не спать, как можно её не любить — как можно было стать отцом её ребёнка и бывшим…       Как можно было допустить до неё Бараша, а до себя — Панди. Ведь это было неправильно, разве нет? Неправильно делить ребёнка, тянуть его на себя и в целом воспитывать его так, как это делали они, — хреново.       Ведь, в принципе, он был согласен с тем, что синяки после секции — это не хорошо, и что ребёнку действительно нужно развиваться не только в спорте, а всесторонне тоже. Но, по тому же принципу, этого не хотелось признавать.       По крайней мере, пока она сама не признает, что была не права. Что Хрум — это в первую очередь мужчина, а уже потом мальчик, ребёнок и сын. И что он должен больше времени проводить с отцом, что он должен учиться не макраме, а из винтиков и гаек делать вертолёт.       В своё время Крош был тем ещё шалопаем, потому и не хотел допустить, чтобы сын вырос таким же. Хрум был достоин условий получше.       И Нюшу раздражал тот факт, что Крош, как полнаправный отец, совершенно не занимался этим вопросом по улучшению их положения. Он должен был устроиться на работу, должен был встать на путь истинный и отказаться от своих сомнительных идей, на которые Нюша закрывала глаза будучи просто девушкой, но не могла сделать того же, уже став матерью.       Такая ответственность — целая жизнь, которая возложена на неё, которую она должна вывязать из обычного клубка во что-то внятное. Жизнь, становление которой она должна проконтролировать при том, что за своим-то бытом не всегда уследить может.       И в этот самый момент, когда она ищёт поддержки, именно той, что Крош говорил ей их короткими ночами близости («я рядом, я с тобой»), он просто исчезает. Просто не появляется ночами, просто снова пропадает в общагах и мутных компаниях, будто бы «вертясь», будто бы пытаясь извлечь из этого пользу, найти работу, няню, советы и нормальных друзей, но по итогу только и делая, что бросая Нюшу одну. Один на один с бесконтрольно растущей личностью, с уползающей бесформленной гущей из-под её пальцев чужой жизнью, с чем она по какой-то причине вынужденная справляться сама.       Крош будто бы есть, но где-то не рядом. Как и сейчас, когда вроде он сидит прямо за её спиной, но при этом совершенно точно не находится с ней в одной комнате мыслями. Он медитирует, он успокаивается, он возвышается — пока Нюша должна решать что-то низменное и земное, к примеру, вопрос, как надевать на ребёнка памперс, какие книжки ему лучше купить и на какой кружок записать.       Как будто бы из всех присутствующих она — единственная, кто знает это (нет).       Поэтому это всё — терапия Ёжика, их последний ковчег в лице этой квартиры и даже все их ссоры — бесполезно, пока Крош просто не признает, что не прав. Что он дерьмо, а не отец, что он никакой не «муж» в прямом понимании этого слова, что даже друг из него так себе — что всё это ошибка, и ему нужно просто это понять и отпустить. Нюша в конце концов всё равно решит всё сама. Найдёт нормального мужчину для себя и хорошего отца для Хрума, а Крош пусть катится, ему в этой цепочке ловить нечего.       Прошло не так много времени, когда раздался очередной стук в дверь. Они рванули к ней одновременно, надеясь, что, спустя поворот ключа, она откроется, и они будут свободны, но нет. Это была всего лишь Панди. Всего лишь заноза в Крошевой заднице.       И Нюша выразила это, как нельзя, красноречиво — таким взглядом, таким выражением лица, так изогнув брови и губы, что Крош сразу считал, словно глухой с языка жестов, всё, что вертелось в её розовой голове.       И стало противно.       Как будто, только у неё могли быть кавалеры. Как будто, Крош заканчивался на отношениях с ней.       Нюша села на диван, убавив звук телевизора и вслушавшись в доносящиеся из коридора голоса. Не то, чтобы ей было интересно или важно, о чём Крош там болтает. Но она всё же предпочла быть в курсе последних событий, чтобы быть готовой: не остаться застигнутой врасплох новостью о том, что он в серьёзных отношениях, что он променивает Хрума на какую-нибудь девицу, что он счастливее с ней, чем с Нюшей.       Их голоса доносились слабым отголоском — слишком весёлые, слишком смешливые для того, чтобы это можно было выносить. И Нюша сама не знает, что на неё нашло, но Крош не смог не заметить неладное. Ведь бывшая жена просто перестала как-либо контактировать с ним, находясь, к слову, на площади всего в несколько квадратных метров. Она не смотрела на него, не кидала взгляды, не комментировала то, что озвучивала обычно и даже игнорировала факт, что он ест из её холодильника, пьёт из её крана, смотрит её телевизор и дышит её воздухом. Всё, что она делала, — курила, читала журналы, молчала.       Молчала так, как он не слышал от неё никогда ни в супружестве, ни в их ранних недоотношениях, ни даже в отрочестве. Нюшин язык всегда работал слишком хорошо, чтобы быть способным когда-нибудь вообще заткнуться. Но это случалось. И случилось сейчас, когда Нюша имеет все возможности, чтобы задевать Кроша побольнее и делать это почаще.       Она может, но она не делает. И это заставляло насторожиться.       Крош чувствовал неладное, чувствовал себя не в своей тарелке, будто что-то вот-вот будет или уже случается не так. Будто от него оторвали кусок, и теперь он наполовину пуст — никак не полон. Не хватало её голоса, её взглядов, её присутствия в жизни, словно Крош и не жил без неё никогда — словно, даже если Нюши не было рядом, она всегда всё равно занимала его мысли собой.       И он начал сам идти с ней на контакт. Сам пытался заговорить, искал повод пересечься в этой паре квадратных метров, задеть её рукой или взгядом, чтобы она обратила на него внимание. Потому что это было так же важно, как если бы она призналась, что неправа. Призналась в том, что Крош и без неё обойдётся прекрасно. Что ему не нужно её одобрение или даже просто присутствие, чтобы чувствовать себя нормально.       Их быт за всё время перерос из напряжённого в такой же напряжённый только ещё хуже. Прошла неделя? Месяц? Год? Вся жизнь, будто пролетела в этих четырёх стенах. И Крош не знал, что делать со всем предоставленные ему временем. Он хотел злиться, хотел разговаривать, обниматься, есть или просто, чтобы кто-то побыл в его мыслях, задержался хоть ненадолго.       Тогда всё было бы хорошо.       Он бы не метался от ненависти до любви, не перестал отгонять мысли, давно покинувшие его голову, не испытывал бы вновь такие противоречивые чувства, когда ревность душит его, схватив за глотку, раздражение бурлит в желудке, а глаза любят, превозносят и не могут насмотреться.       Крош почти уверен, что это чисто механические реакции, но когда Нюша вновь после разговора через дверь с Барашем вошла в комнату раскрасневшаяся и довольная, он понял, что нет. Что обычная механика организма не может сжимать его кулаки и заставлять биться в агонии жилку на виске.       — О чём говорили?       — Не твоё дело, — Нюша подобрала пачку сигарет с подоконника и прошла на кухню, по ходу закуривая.       Она улыбнулась, когда Крош уже мог видеть только её спину. Потому что это забавляло. Это — то, что Крош был так голоден до общения с ней и так нервозен от её общения с Барашем, которое на самом деле было сомнительным удовольствием.       Что Бараш умел хорошо, так это заливать красивое в уши. Вот только, Нюша уж не знала, как это устроено, но предполагала, что без идола перед глазами вдохновение не шло к поэту. Иначе, почему его стихи за дверью вдруг стали нескладными? Это бормотание с бесконечными перерывами на раздумья превращали возвышенную речь в хаос, который был ужасно раздражающим и скучным.       В основном, всё то время, отведённое для этих «свиданий» через дверку, она сидела в прихожей на коврике, облокотившись о дверь и засыпала, компенсируя этим проводимые в бессонице ночи. Только слыша приближающиеся осторожные шаги Кроша, Нюша взбадривалась и начинала делать вид, что счастлива. А Крош всегда неумело изображал абсолютное презрение к происходящему, думая, что его «просто поход в ванную», на самом деле адресованный лишь подслушиванию разговоров и проверке обстановки, выглядел естественно.       Но было определённо приятным то, как Крош пытался добиться её внимания. Он давно не делал ничего из этого — не пытался заинтересовать её собой, не старался и даже не хотел.       — Я заберу Хрума себе.       Нюша аж развернулась и посмотрела в его сторону от такой наглости.       — Это с какой радости?       Крош нахмурился.       — Потому что он мой сын.       Нюша прыснула, затем громко рассмеялась и просто отвернулась от бывшего мужа, оставив оборванный диалог висеть в воздухе. Крошу это не понравилось. Совсем.       — А знаешь, что… — Нюша остановилась у кухонного окна, не без оснований предполагая, что Крош пошёл за ней. — Забирай.       Крош облокотился о стол, глядя её в спину.       — В смысле?       — Забирай Хрума, — она стряхнула пепел в тарелочку и обернулась. — Только не забудь, что после дзюдо ссадины нужно обрабатывать, а ещё он иногда плачет из-за того, что проиграл какую-то там схватку. Кстати, у тебя не получится водить его только на один кружок, потому что, сюрприз, твой сын любит рисование. Иногда он ещё ест, не хочет спать и мыться, и чистить зубы, а утром его нужно разбудить, потому что сам не встанет. О, и он боится спать в темноте, если в очередную вылазку ты сводишь его на ужастик. Но ты не думай, я ведь это всё только из большой любви к тебе делаю, так что времени на подготовку у тебя примерно… Ноль часов и ноль минут. Иди. Справляйся.       А ещё Хрум иногда спрашивает, почему мама с папой не вместе, как это бывает у всех, но Нюша не станет предупреждать Кроша об этой закопанной в землю мине.

♒︎ৎ୭♒︎

      В эту среду Крош пришёл, чтобы прибить полочку, а в прошлую пятницу развёз Хрума на все кружки и забрал с них. Он стал более тщательно соблюдать расписание их встреч, не просыпать и не приходить поддатым. Нюша рассталась с Барашем, потому что, кроме красивых слов, отношения с ним не приводили ни к чему. Крош устроился на постоянную основу на почту и теперь был почётным капитаном по посылкам и письмам с реальными должностью и окладом. С дзюдо он Хрума забрал, решив заниматься с сыном борьбой дома, как и Нюша предположила, что рисование развивается под её руководством лучше, чем в художке.       Они сошлись на фигуром катании, потому что это красиво и это спорт. И теперь каждые выходные были совместными — Хрум так казался счастливее. Смотря на него, хотелось улыбаться.       После того времени, проведённого ими взаперти в одной квартире, многое изменилось и как будто только в лучшую сторону, хотя до идеала, определённо, ещё далеко.