Откровение

      Она не мессия.       Она — Зверь Апокалипсиса, вышедший из-под земли, прошедший сквозь шторм и вернувшийся из вышедшего из берегов моря.       Она копьё Лонгина, пронзающее сердце мира.       Она бич Божий — всего лишь глупое, жестокое орудие в руках умелого палача, вспарывающего раны мира, вспарывающее небеса и землю, заставляющее мир рыдать, стонать и биться в агонии.       Она — никто.       Лэйн поняла это, когда затрепетавшая в груди сила — сгусток энергии столь колоссальной, что закружилась голова, что подкосились ноги, что задрожали пальцы, —вырвалась из груди, чудом не размолов рёбра, и сотрясла мир громом, и зажгла небеса.       Вырывая копьё Лонгина из ослабевших рук Грега и ныряя в последнюю дверь коридора собственных мыслей, Лэйн не думала, что вернётся.       Но думала, что этой жертвой сумеет искупить свою вину перед миром, поможет склеить его заново, пусть не идеально, но как сумеет, по-человечески: скотчем, изолентой, ржавыми гвоздями — всем, что окажется под рукой.       Теперь искупать вину было не перед кем.       Проклятая Донован была права: не стоило верить книге, не стоило ожидать от небес снисхождения или благоговения — небеса всегда были жестоки и безразличны к людям. Но теперь Лэйн уже ей об этом не скажет, как не скажет ничего и никому.       Мир пал. Испарялся на глазах. Растворялся, сгорал в кровавом огне.       А Лэйн стояла на вершине горы и сжимала-разжимала кулаки, под босыми ногами лежали обломки базы, а слёзы, холодные, отчаянные, катились по щекам и терялись в кровавых разводах на белом платье.       Она ведь сделала всё, что мог сделать обычный человек, и даже больше!       Она перевела текст, написанный на чужом языке.       Она нашла путь, нашла корень, нашла червоточину.       Она нашла противоядие, нашла избавление.       Она сама себя напорола на копьё Лонгина. Не зная, что в этом её предназначение, принесла себя в жертву. Без креста, без таблички, без верных апостолов и без предательства.       Принесла себя в жертву, напоследок подумав, что, может быть, хоть теперь её полюбит кто-то ещё, кроме Грега. Хоть теперь её простят…       Принесла себя в жертву, чтобы выжил мир.       Но мир не выжил. Он лежал у ног Лэйн, умирающий в страшных мучениях.       А ещё у ног Лэйн лежал отряд.       Лэйн думала, огненные шары сотрут с лица земли всё сущее — испепелят быстрее, чем ядерный взрыв, не оставив даже теней, обратят в звёздную пыль, но её отряд казался нетронутым.       Они лежали в обломках «Сибири» и ошарашенно таращились в развороченное небо, как будто бы их застали врасплох. До крови обдирая босые ноги и руки, Лэйн спустилась к ним. Сердце, ещё живое и вполне человеческое, пропустило удар, дрожь прошибла колени.       У Ноа были разбиты очки. Он хмурился, как будто не договорил что-то важное и серьёзное.       — Тебя перебили опять, да? — грустно вздохнула Лэйн, двумя пальцами закрывая ему глаза.       — А ты всё-таки жив, — глупая улыбка скользнула по губам, когда Лэйн увидела Лестера, но тут же прикусила губу: — Был… Жив.       Дмитрий сжимал в объятиях Анну, наверное, и в последнюю минуту был готов пожертвовать своей жизнью ради сестры. Жаль, это их не спасло. Из груди вырвался неровный смешок:       — Ты ошибалась, Анна. Я всё-таки победила заражение. И даже смерть.       — А ты… Ты отличный генерал, — Лэйн присела перед Дмитрием на колено и, стянув с него жетоны, надела их. Они плаксиво бряцнули и обожгли кожу холодом. — Ты лучше, чем думал. Ты был прав. Тысячу раз прав, когда не доверял мне. Это всё началось с меня. Это всё…       Лэйн поднялась, захлёбываясь словами. Собственного языка не хватало, чтобы выразить всю глубину боли, всю горечь вины, сворачивающуюся под языком, и Лэйн просвистела на языке, мёртвом, как весь мир теперь:       — Mea maxima culpa…       Жаль, некому было её исповедать…       Ян лежал на снегу, раскинув руки, как будто принимал погибель как избавление. Лэйн бережно скользнула по жёстким, почти каменным, лоскутам чужеродной кожи.       — Тебя бы полюбили и таким, Ян.       Как смерть, Лэйн проходила, окровавленным подолом задевая снег, и закрывала каждому глаза. И каждый раз, когда пальцы касались лица, которое совсем недавно смеялось, они дрожали. Дрожала и сама Лэйн, хотя холода не чувствовала.       Грег лежал с закрытыми глазами, с рассечённой бровью, повреждённой скулой. Он дрался с кем-то, дрался до последнего, отстаивая право быть рядом. Дождаться её. И не смог.       Лэйн гулко сглотнула и облизнула дрожащие губы.       «Не нужно было мне отпускать тебя одну», — шепнуло сознание голосом Грега, и Лэйн зажмурилась. «Надо было сбежать к морю и отбиваться от отродий, пока не постареем», — в сознании всплыл его образ. Насмешливая улыбка, уверенная осанка, гордо поднятая голова — в дни, когда солнце скрылось, когда настала вечная ночь, Грег заменил его, сам не зная об этом.       Лэйн медленно опустилась на снег и положила голову Грега себе на колени. Он был непривычно холоден. Однако закрытыми глазами, бледный, занесенный инеем и пеплом рухнувшего мира — седыми хлопьями снега, — Грег казался задремавшим. Лэйн погладила его по щеке, губы дрогнули:       — Надеюсь, ты видишь море, Грег. Оно ластится к тебе, как кошка, щекочет твои ноги, и шуршит, шуршит, шуршит…       На щеке Грега остались кровавые разводы. Лэйн набрала в ладонь горсть снега, чтобы оттереть их, но ссыпала его обратно. Это не имело смысла.       Ничего больше не имело смысла.       Потому что смысла больше не было.       Лэйн согнулась пополам, почти касаясь губами губ Грега и прошептала:       — Пожалуйста, скажи, что я тоже там. Пожалуйста.       Горло стянуло обручем. Избранный спасти человечество, носил терновый венец. Рождённая погубить человечество, носила терновый ошейник. Он не позволял плакать, только сдавливал горло до жалкого, унизительного скулежа умирающей собаки.       Но Лэйн, как назло, не умирала.       Обмороженные пальцы медленно оттаивали, раны зарастали — сила Шепфа, разрушившая мир, циркулировала в ней, восстанавливала снова и снова.       Она мягко поцеловала его в губы. Ледяные, они всё ещё хранили трепетную нежность, с которой он осыпал её поцелуями в ночи, когда ей снились кошмары, щекотную смешливость, с которой он дышал ей в макушку, мешая сосредотачиваться на «Книга Апокалипсиса», горечь, дрожавшую на языке, когда они прощались.       — Пожалуйста, — просипела Лэйн и запрокинула голову.       Кровавые небеса пылали. Зажигались, взрывались и тут же падали огненными шарами звёзды, одним ударом уничтожая тысячи заражённых, поднимая в воздух сотни отродий.       — Пожалуйста! — вскрикнула Лэйн, голос сорвался.       Дрожь прокатилась по телу, слабое эхо потонуло в грохоте разрушающегося мира. Ресницы дрогнули, по щекам покатились слёзы. Горячие, долгие, они стекали по лицу, по шее обжигающими каплями животворительного пламени, падали на лицо Грега, но тот не приходил в себя, не оживал.       В груди горела, свербела, стонала заключённая в ней сила. Дар, оказавшийся ядовитым лезвием, наконечником стрелы, разящей сердце мира, последней пулей для решающего выстрела, — проклятье, способное разрушить всё, но ничего создать. Лэйн обхватила обеими руками лицо Грега, погладила его по щекам и, запрокинув голову, затряслась.       Внутри Лэйн разбивался на осколки маленький мир, собранный из Роткова и Оксфорда, из путешествия на корабле, из старых ничейных вещей, которые ей удавалось стилизовать, из засохших теней и накладных пирсингов, из последней магнолии во всём мире, из рекламных плакатов, затёртых и бесполезных, из записной книжки, из украденной зажигалки — маленький тёплый мир, отогретый людьми, что теперь лежали, укрытые снегом, навек уснувшие, леденел и раскалывался на маленькие льдинки.       И из них некому было выложить слово вечность. Или дружба. Или любовь.       — ПОЖАЛУЙСТА!!!       Из груди вырвался не крик, не визг, не вопль — протяжный вой, захлебнувшийся слезами. Лэйн молила. Не знала, кого молить, господа, которого она знала, Шепфу, бессмертных, небеса или собственную силу — но молила подарить ей возможность всё вернуть, всех воскресить.       Но небеса молчали.       Замолчал наконец и мир. Всю ночь стонавший, теперь разрушенный и уничтоженный, он затих.       И не было в этом мире ничего, кроме рыданий светлой мессии, отдавшей миру всё во имя его гибели на потеху жестоким небесам.       Обречённая стать избранной, на коленях в руинах «Сибири», чужая Бессмертным и чужая людям, зачем-то живая среди мертвецов, Лэйн плакала, быть может, впервые в жизни, но в целом мире не осталось никого, кто мог бы её утешить.