Бал Забвения.

Мистер Шут улыбнулся ему и положил свою руку в ладонь Германа. Он нежно обнял своего господина за талию и, пока мистер Шут держит его за предплечье, делает шаг назад. Мистер Шут делает шаг вперёд, и Герман идеально подстроился под него. Клейн невероятно рад этому. Они вместе скользили по залу в Замке Сефиры, легко вальсируя и забывая в этом танце о своих проблемах и невзгодах. Герман плавно вёл, нежно обнимая, а Клейн запрокинул голову. Они подходят друг другу, как части единого целого, потому что когда-то были одним человеком. Герман не мигая, едва дыша, смотрел на спокойное лицо своего господина. Это одно из лучших изображений, которые ему когда-либо доводилось видеть так близко. Пальцы правой руки Германа задрожали и сжались чуть слабее, отвлекая его от созерцания совершенства Бога, в которого он верил. Герман не позволил себе совершить ошибку и продолжил танец. Где-то в недрах замка Сефиры звучала мелодия вальса. Герман её не знал, но двигается в такт музыке, следя за тем, чтобы Клейн не упал и не споткнулся. Клейн улыбнулся, не открывая глаз. Такая непринуждённая, мягкая улыбка, которую Герман видел всегда. Он рад видеть эту улыбку. — Милорд, вы довольны? — спросил Герман, когда музыка стихла. — Да, спасибо, мой Благословенный. — Тёплые карие глаза открылись и посмотрели на Германа. — Это было очень приятно. Герман кивнул, заметив, что его господин дышал как-то странно. Он хотел задать вопрос, но передумал. «Нет, я не осмелюсь спросить. Господин Шут наверняка негативно воспримет вторжение в его владения». Мистер Шут сидел во главе бронзового стола, который одним взмахом руки уменьшился до размеров, подходящих для двоих. Герман сел за стол. Этот небольшой отдых и танец помогли мистеру Шуту погрузиться в состояние покоя, о чём свидетельствовали изменения в окружающем пространстве. Колонны и пол исчезали, а витражный потолок растворился. Серый туман превратился в большую лесную поляну с... Герман запрокинул голову и широко раскрыл глаза, глядя на серебряную луну, висящую в небе. Этот странный цвет одновременно притягивал и отталкивал его. - Всё в порядке. В нашем мире... э-э... до Первой Эпохи Луна выглядела так. — Клейн погладил Германа по руке. — Герман, ты меня слышишь? Его Благословенный смутился. - Можем ли мы... потанцевать под ней в следующий раз? - Да, это отличная идея! - Спасибо, мой господин. Через несколько дней. Клейн выдохнул и закрыл глаза, лёжа на коленях у Германа после танца под серебряной луной. Пальцы без перчаток гладили Клейна по волосам, это было приятно и нежно. Он бы хотел, чтобы этот покой был вечным, но, увы, в мире ещё много всего. - Когда апокалипсис закончится и мы переживём Судный день, — Клейн взял Германа за руку. — я буду очень стараться научить тебя чему-то новому. Герман послушно кивнул. Предстояло сделать много дел, и он не знал, как изменится мир после Апокалипсиса. Однако он знал, что его милосердный Господь не допустит, чтобы всё исчезло. Герман мог лишь заботиться о своём драгоценном Господе и помогать ему всем, чем мог. Эти тихие моменты всегда длятся очень недолго. Он помнит каждый из них и бережно хранит в памяти. Таких моментов будет ещё много. Герман искренне на это надеется. Если его Господу когда-нибудь понадобится его человечность, его плоть или его кровь, даже если Герман не до конца понимает, что это значит, он отдаст всё это без остатка. Его нежность, преданность Богу и любовь к нему будут принадлежать его Господу. Герман искренне рад этому, он счастлив быть частью своего Господа и всегда находиться рядом с ним. Видеть его, прикасаться к нему, дышать им. Герман не вынесет, если его драгоценный Господь будет страдать или мучиться. Сколько бы ни было кровопролитных сражений, сколько бы раз он ни разрушал планы Внешних Божеств, Господь всегда оставался добрым, он оставался самим собой. И Герман сделает всё возможное, чтобы Бог не изменился, не стал таким же бессердечным, как Внешние Боги. Он молча молится, наблюдая за тем, как Бог мирно спит и наконец-то отдыхает. Они находятся на грани существования. Они могут исчезнуть в любой момент. Они наслаждаются каждым мгновением свободы и покоя, потому что их всегда так мало и они так быстротечны. Если у них есть хотя бы мгновение, день или несколько секунд, они могут перевести дух. Снова опускается серый туман, и они забываются в танце. Клейн идёт к нему, забывая о тех, кто остался на Земле, забывая о том, как погиб его старый мир. Это вихрь событий, вихрь движения и близости, недоступной, сокровенной и такой тонкой, что от неё всё внутри трепещет. Они танцуют до утра, застыв в вечности. Герман вверяет ему свою душу и сердце, становясь жертвой этой любви и вернейшим палачом своего господина. Здесь, в сером тумане, они правят Бал Забвения, идут сражаться, идут жить, идут в вечность. Тот, кто им угрожает, не сможет их удержать, и этот мир не умрёт. «Главное — сохранить человечность Господа», — напоминает себе Герман, готовя ужин дома или засыпая рядом с Клейном в одной постели. — «Я не хочу, чтобы он исчез. Пусть они сломят меня, но не его». Ночью Герман много думал об этом, но в танце он забывает о своих мыслях и печалях, полностью отдаваясь танцу всем своим телом и душой. Он не верит в рай на земле, но верит в своего Господа. Его собственные Небеса находятся только с ним, и больше нигде. Он не страдает и не мучается от мыслей, а просто следует за движениями Клейна, следя за тем, чтобы Господь не уставал и отдыхал при любой возможности. Бал Забвения будет продолжаться до тех пор, пока Богу будет от него хорошо. И Герман с радостью погружается в эту атмосферу.