Тень того, кого я любил.

      Кейл был художником. Не тем, с бородой и беретом, который вечно говорит о смысле бытия, а самым обычным. Рисовал он неплохо, в основном заказывали портреты у местных жителей, которым нужно было украсить гостиную или сделать подарок. Жил он со своим парнем Альберу. Вместе они снимали небольшую квартиру на окраине города, где балкон выходил в чахлый скверик, а соседи сверху вечно что-то роняли по ночам.       Жизнь их была тихой и предсказуемой, как повторяющийся сериал. Утренний кофе, который Кейл вечно пересаливал, если забывал посолить яичницу. Вечерний диван, где они смотрели старые фильмы и спорили, кто пойдет выносить мусор.       Они понимали друг друга с полуслова, а иногда и вовсе молчали, и это было комфортно. Иногда Кейл ловил себя на мысли, что такая идиллия немного приедается. Но ловил и тут же прогонял эту мысль, потому что знал – ему чертовски повезло и он очень любит Альберу.       Идея написать портрет Альберу на их годовщину пришла Кейлу внезапно. Сидел он как-то утром на кухне, жевал тост и разглядывал Альберу, который что-то увлеченно искал в телефоне.       «А что, если? – подумал Кейл. – Не какой-то там принт на кружке или новая кофемолка в подарок, а настоящий портрет маслом. Чтобы повесить над диваном и чтоб все видели».       Мысль ему понравилась. Он ведь художник, черт возьми. Почему бы и нет?       Утро у Кейла всегда было однообразным. Просыпался он позже Альберу, но по выходным, или когда Кроссману нужно было на вторую смену, Альберу мог спать дольше Кейла. В этот раз Кейл решил проснуться по ряньше для дела. Первым делом Кейл шел на кухню, ставил чайник и смотрел в окно.       Во двор выходили старушки с собаками, а бездомный кот Васька уже занимал свой пост под лавочкой. Потом он будил Альберу. Тот обычно ворчал, переворачивался на другой бок и минут пять приходил в себя. Пока Альберу плелся в душ, Кейл готовил завтрак. Яичница, пара тостов, иногда овсянка, если было настроение. Завтракали молча, пока окончательно не просыпались.       В этот день, после того как Альберу ушел на работу, Кейл отправился в свою комнату, которую гордо называл «мастерской». На деле это была бывшая кладовка, заставленная мольбертами, заляпанными краской столами и папками с эскизами. Он достал чистый холст, поставил его на мольберт. Разложил кисти, краски, палитру. Все как полагается.       Сегодня он не будет работать по фотографии. Он сотню раз рисовал Альберу по памяти – быстрые наброски в блокноте, когда тот читал или смотрел телевизор. Он знал его лицо лучше, чем свое собственное.       Кейл взял угольный карандаш. Поднес его к холсту, чтобы начать с общего контура. И вдруг его рука остановилась. Он попытался представить лицо Альберу. Конкретно. Не просто «темные волосы, карие глаза», а именно то, как эти глаза посажены, как изгибаются брови, где именно та маленькая родинка на щеке.       И не смог.       В голове была пустота. Как будто кто-то взял и вырезал из памяти картинку ножницами. Он сидел и тупо смотрел на белый холст, пытаясь заставить мозг выдать хоть что-то. Но вместо лица всплывали обрывки: тепло его руки, звук смеха.. А само лицо – нет. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы.       «Ладно, – подумал Кейл, – бывает.. Переработал. Голова чугунная с утра».       Он отложил карандаш, прошелся по комнате. Выпил воды. Сел снова. Снова попытался. Снова ничего. Тревога, тупая и неприятная, начала подползать где-то глубоко внутри. Как так? Он же только сегодня утром видел его. Целовал его.. А теперь не может вспомнить, как он выглядит.       Кейл не сказал Альберу ни слова, когда тот вернулся вечером. Сказать «Я забыл твое лицо» – это звучало бы как отмазка двоечника, который не выучил уроки. Или еще хуже.       Вместо этого, после ужина, когда Альберу уселся смотреть сериал, Кейл пошел в гостиную и достал с верхней полки шкафа их общий фотоальбом. Тот самый, в клеенчатой обложке, куда они когда-то с таким азартом вклеивали распечатанные снимки.       Он сел на пол и открыл альбом. Вот они на море. Альберу загорелый, щурится от солнца. Вот на дне рождения у друзей. Смеется во весь рот. Вот просто дома, на кухне, пьет чай.       Кейл внимательно вглядывался в фотографии. И чем дольше он смотрел, тем больше ему становилось не по себе.       На одном снимке у Альберу нос казался чуть более длинным. На другом – губы тоньше. На третьем – подбородок как-то иначе очерчен. Вроде бы это был он, тот же человек. Но мелкие детали не складывались в единый пазл. Каждая фотография показывала будто слегка другого Альберу. Не того, который сейчас сидел в соседней комнате и комментировал в схлух глупости героев сериала.       Кейл закрыл альбом и отодвинул его от себя. По спине пробежали мурашки.       «Что за ерунда?» – тихо пробормотал он.       Он сидел на полу в пустой гостиной и чувствовал себя полным идиотом. Провал в памяти – это еще куда ни шло. Но чтобы фотографии врали? Это уже попахивало какой-то паранойей.       Из соседней комнаты донесся смех Альберу. Такой знакомый, такой реальный, такой любимый. Кейл сжал кулаки. Нет, он просто устал. Завтра все встанет на свои места.       Обязательно встанет.       Он встал, засунул альбом обратно на полку и пошел к Альберу, делая вид, что все в порядке. Но внутри было тревожно и пусто.

***

      На следующее утро Кейл проснулся с одной-единственной мыслью: он должен это нарисовать. Не портрет, нет. Это уже звучало слишком громко. Он должен был просто взять карандаш и провести несколько линий. Чтобы доказать самому себе, что он не сошел с ума.       Пока Альберу собирался на работу, Кейл делал вид, что копается в эскизах. Он стоял у мольберта и водил пальцем по пустому холсту, изображая сосредоточенность.       — Опять в творческом поиске? — поинтересовался Альберу, застегивая пиджак у двери.       — Что-то вроде того, — буркнул Кейл, не отрываясь от своего спектакля.       — Не перетрудись. Увидимся вечером.       Дверь закрылась. Кейл выдохнул. Он схватил карандаш и сжал его так, что пальцы побелели. «Ладно, — сказал он себе. — Сегодня просто набросать овал. Просто овал лица. С этим-то я уж точно справлюсь».       Он закрыл глаза, пытаясь поймать образ. Ничего. Абсолютно ничего.       Его память упорно отказывалась выдавать картинку. В отчаянии он начал водить карандашом по холсту наугад. Получались кривые, бессмысленные линии. Он стирал их ластиком, и на холсте оставались грязные разводы. Он снова пытался. Снова провал.       Это было похоже на попытку вспомнить мелодию, которую ты точно знаешь, но она вертится на языке и не выходит. Только здесь вертелось не слово, а целое лицо.       К полудню его «мастерская» была завалена скомканными листами бумаги. На каждом — уродливые каракули, ни одна из которых даже отдаленно не напоминала человеческое лицо, не то что лицо Альберу. Кейл сидел на полу, обхватив голову руками. Он чувствовал себя абсолютно разбитым.       Художник, который не может нарисовать самого близкого человека. Ирония была настолько горькой, что хотелось смеяться.       Когда Альберу вернулся вечером, Кейл был измотан и зол. Зол на себя, на свой отказующий мозг, на этот чертов холст, который уставился на него своим девственным белым лицом.       — Как продвигается шедевр? — спросил Альберу, вешая куртку. В его голосе звучала обычная легкая насмешка.       Кейл резко обернулся.       — Да нормально все продвигается! — выпалил он с неожиданной для самого себя резкостью. — Не надо надо мной стоять и контролировать каждый шаг!       Альберу замер с поднятой бровью. Он не сказал ничего, просто покачал головой и прошел на кухню. «Отлично, — с горечью подумал Кейл. — Теперь я еще и сволочь».       С тех пор эти вспышки раздражения стали повторяться. Кейл ловил себя на том, что огрызается на безобидные замечания Альберу. Тот, в свою очередь, начал замечать странности.       — Ты в последнее время какой-то отстраненный, — сказал он как-то вечером, когда Кейл пялился в телевизор, не видя его. — С тобой все в порядке?       — Со мной все прекрасно, — отрезал Кейл. — Просто устал.       Он не смотрел на Альберу, когда тот говорил. Он вслушивался. И чем больше он вслушивался, тем сильнее холодело у него внутри.       Голос Альберу был вроде бы тем же. Тот же тембр, та же манера говорить. Но интонации.. Интонация будто сбились.       Там, где Кейл ожидал услышать легкую иронию, звучала обычная фраза. Там, где должна была быть теплота, была просто вежливость. Это было похоже на прослушивание старой, любимой песни в плохом качестве — вроде бы та же мелодия, но все ноты звучат чуть-чуть фальшиво.       Будто он слышал этот голос впервые, и актер, который его озвучивал, не до конца вошел в роль.       Однажды ночью Кейл лежал без сна и смотрел в потолок. Альберу спал рядом, повернувшись к нему спиной. И в тишине комнаты до Кейла наконец дошла та мысль, которую он от себя упорно гнал.       «А тот ли это человек?»       Мысль была абсурдной, параноидальной, идиотской. Но она засела в мозгу, как заноза. Что, если это не его Альберу? Что, если это кто-то другой? Похитители тел? Инопланетяне? Или он просто сошел с ума? Последний вариант казался даже предпочтительнее.       Тем временем, картина на мольберте медленно превращалась во что-то жуткое.       Кейл, в ярости от своих неудач, схватил тюбик с золотой краской и начал яростно швырять ее на холст. Он не рисовал, он набрасывался на полотно.       Получился темный, бесформенный силуэт, сгусток теней и гнева. А вокруг — хаотичные, яркие мазки золота. Они не были светом. Они были похожи на тление, на ржавчину, медленно разъедающую контуры несуществующего лица. Это был не портрет, это больше было похоже на крик. Крик о помощи, который никто, включая его самого, не мог услышать.       Однажды утром Кейл стоял перед этим полотном. Он смотрел на безликий силуэт и на золотые подтеки вокруг. Потом он посмотрел на дверь, за которой бубнил что-то под нос настоящий, живой Альберу.       И он понял, что боится выйти из комнаты. Боится снова увидеть того, чьего лица он не помнит, и услышать голос, который звучит как плохая копия.

***

      Мысль о картинах пришла внезапно, как удар под дых. Он ведь не раз рисовал Альберу раньше! Быстрые наброски в блокноте, этюды маслом, даже пару серьезных портретов. Они где-то здесь, в папках или в скетчбуке. Это же материальное доказательство. Жирная галочка напротив факта «Альберу существует и я не сумашедший».       Сердце колотилось где-то в горле, когда он принялся рыться в стопках старых работ. Пыль взметалась столбом, пачкая руки. Вот папка с пейзажами. Вот натюрморты. А вот.. вот та самая, с надписью «А.».       Он расстегнул завязки дрожащими пальцами. Первый лист — его собственная учебная работа, гипсовая голова. Второй — набросок спящего человека. Он помнил, как рисовал его. Альберу уснул с книгой на груди, и Кейл за полчаса набросал его профиль мягким карандашом.       Он вытащил лист и не поверил своим глазам.       На бумаге был изображен небрежный, но уверенный набросок спящего человека. Была видна подушка, складка на одеяле, рука, откинутая вверх. Но там, где должно было быть лицо, зияла пустота. Просто чистый, нетронутый лист бумаги. Контур головы был, а всего, что внутри — нет. Будто кто-то взял ластик и тщательно, с исступленной аккуратностью, стер только лицо.       Кейл скомкал лист и швырнул его в угол.       Он лихорадочно перебирал другие работы. Акварельный этюд — Альберу читает на балконе. Тело, поза, книга в руках — все на месте. Голова — белое пятно. Масляный портрет, который он писал несколько недель — тот самый, что когда-то висел в гостиной. Тщательно выписанный свитер, фон, тёмные волосы.. и снова на месте лица — смутные, размазанные мазки, не складывающиеся ни в какие черты.       Он отшатнулся от папки, словно от раскаленного железа. Это уже не было игрой разума. Его память можно было списать на усталость, на стресс. Но краска на холсте? Карандаш на бумаге? Это был материальный мир, и он тоже отказывался подчиняться.       В тот вечер Альберу застал его сидящим на полу среди хаоса из вывернутых папок и перевернутых холстов. Лицо Кейла было серым, руки в пыли и краске.       — Кейл, что ты делаешь? — голос Альберу прозвучал устало, без обычной теплоты. — Прекрати это. Остановись.       — Ты не понимаешь, — прохрипел Кейл, не глядя на него. — Ты не понимаешь, что происходит.       — Я понимаю, что ты сводишь себя с ума! — в голосе впервые прорвалось раздражение. — Хватит, просто брось. Выброси этот чертов портрет, сожги его, я не знаю! Посмотри на себя!       Кейл наконец поднял на него глаза. Он смотрел на это лицо — настоящее, живое, дышащее — и не видел его. Он видел лишь пустые холсты.       — Я не могу, — тихо сказал он. — Я должен понять.       На следующий день он пошел по городу, как сомнамбула. Он шел по маршруту их старой прогулки — от парка до набережной. Он зашел в маленький книжный, где они всегда выбирали книги по субботам. Продавец, пожилой мужчина с добрым лицом, кивнул ему. — Здравствуйте, давно не виделись.       Кейл промолчал, будто не расслышал. Он просто стоял и смотрел на полку с новинками, которую они всегда просматривали вместе.       Потом он пошел в кафе «У Лео», с столиками на тротуарe и лучшим кофе в городе, как они считали. Они просиживали здесь часами, болтая о ерунде.       Официант, молодой парень с проколотой бровью, с улыбкой подошел к его столику. — Кейл! Добрый день. Как обычно? Американо и круассан?       Кейл кивнул, не в силах вымолвить слово. Пока официант уходил, он сидел, сжимая край стола, и смотрел на пустой стул напротив. На нем всегда сидел Альберу.       Когда официант вернулся с подносом, Кейл набрался храбрости. Голос его дрожал.       — Скажи.. мы тут с Альберу часто сидели.. вдвоем. Помнишь?       Официант на мгновение задумался, поставив чашку.       — Вдвоем? — он удивленно покачал головой. — Нет, Кейл, вы всегда один приходили. Садишься за этот столик, пьешь кофе, иногда что-то рисуешь в блокноте.. а почему ты спрашиваешь?       Внутри Кейла все похолодело. Абсолютно. Стало тихо, пусто и очень, очень холодно. Он не стал спорить. Он просто сидел и смотрел, как официант уходит спустя какое-то время, когда Кейл не ответил, унося с собой последний осколок его реальности.       Он допил кофе, который был горьким, как яд, и вышел на улицу. Солнце светило, люди спешили по своим делам. Мир продолжал существовать, но он был неправильным. Фальшивым.       Он медленно побрел домой. В голове, преодолевая барьер ужаса, пробивалась единственная, ясная и невыносимая мысль.       А что, если Альберу никогда не существовало?       Не то чтобы он исчез. А просто.. его никогда и не было. Все эти годы, разговоры, совместные завтраки, ссоры, смех.. все это было плодом его, Кейла, больного воображения.       Он все это выдумал.       Он жил с галлюцинацией.       Он разговаривал с пустотой.       Он целовал призрак.       Он был не тем, кто теряет рассудок. Он был тем, кто уже много лет как безнадежно сумасшедший.       Он поднял голову и увидел, что стоит у подъезда своего дома. Где-то там, наверху, ждал его Альберу. Или то, что он так называл.       И теперь ему предстояло подняться и встретиться лицом к лицу с тем, кого, возможно, не существовало никогда.

***

      Однажды утром Кейл просто стоял перед мольбертом и смотрел на этот жуткий, золотом подтечный силуэт. Внутри не было ни злости, ни одержимости, только пустота и усталость. Он был так измотан этой безнадежной борьбой с собственной головой, что даже страх отступил.       Он понял простую вещь: он не может вспомнить. Не потому, что не хочет, а потому что не может. Его память — это дырявое решето, и сквозь него утекло самое главное.       Он снял испорченный холст, отнес его в угол и прислонил к стене лицевой стороной внутрь. Потом взял новый, чистый, и установил его на мольберт. Белый, нетронутый, как первый снег. Он смотрел на него несколько минут, а потом просто взял тюбик с черной краской и в углу, внизу, где ставят подпись, аккуратно вывел: «Альберу».       И все. Картина была закончена. Это был портрет его потери. И в тот миг, когда он поставил последнюю точку в букве «у», в его груди что-то щелкнуло. Не больно. Скорее, как будто затянувшийся годами нервный спазм наконец-то отпустил. Он все сделал правильно. Что именно — он не знал,но он это почувствовал.       Он не помнил, когда лег спать. Помнил только, что Альберу не пришел ужинать. Но это его не встревожило. Внутри было странное, почти болезненное спокойствие.       Ночью ему снился сон. Очень четкий и ясный. Он стоял в их гостиной, и напротив него был Альберу.       Он не видел его лица — оно было скрыто мягкой тенью, будто его застилал туман. Но он видел его фигуру, его осанку, его прекрасные, чуть вьющиеся каштановые волосы, которые он так любил. И он слышал его голос. Тот самый, настоящий, теплый, с той самой интонацией, которую он тщетно пытался услышать наяву.       «Я люблю тебя, Кейл», — сказал Альберу в его сне.       И Кейл, во сне, знал, что это правда. Абсолютная, несомненная правда. Он не видел лица, но он чувствовал эту любовь. Она наполняла сон таким ярким, пронзительным светом, что, проснувшись, он обнаружил, что плачет. По щекам текли горячие, соленые слезы, и он даже не пытался их смахнуть. Он просто лежал и плакал, и ему не было ни стыдно, ни страшно.       Утро было серым и тихим. В квартире царила привычная, гробовая тишина. Альберу нигде не было. Его куртка висела на вешалке, его тапочки стояли у кровати. Но самого его не было. И Кейл вдруг понял это с ледяной ясностью: его нет. И не будет.       Он не искал его. Не звонил. Он просто принял этот факт, как принял накануне свое поражение перед холстом.       Он пошел в мастерскую, чтобы убрать краски. Его взгляд упал на законченный «портрет» — на тот белый холст с одинокой подписью. Он медленно подошел и коснулся его пальцами, провел самими кончиками пальцами. Холст был шершавым и холодным.       И тут он его увидел. Не изображение, нет. Просто мелькнувшую в голове картинку. Ясную, как фотография. Ясную впервые за долгие месяцы. Карие глаза, смотрящие прямо на него. Искреннюю, открытую улыбку. И лицо. Лицо Альберу. Оно промелькнуло и исчезло, как вспышка. Но он успел его узнать.       Сердце заколотилось, но уже не от страха. От предчувствия.       Он не знал, что им двигало, но он опустился на колени перед старым, громоздким шкафом в углу мастерской, который годами служил хранилищем для ненужных вещей. Он отодвинул папки с пожелтевшей бумагой, коробки с бракованными кистями. И в самом дальнем, пыльном углу, его пальцы наткнулись на что-то холодное и гладкое.       Он вытащил это.       Это была урна. Непростая, а красивая, из темного полированного дерева, с простой, но изящной гравировкой. Он никогда ее не видел. Или видел, но не замечал. Будто она была частью пейзажа, как стол или стул.       Он сидел на полу, покрытый пылью, и держал ее в руках. Потом его взгляд упал на маленький конверт, приклеенный к донышку. Он сорвал его дрожащими пальцами. Внутри был сложенный вдвое листок.       Свидетельство о смерти.       Альберу Кроссман. Дата рождения: ***. Дата смерти: ***.       Дата смерти была пять лет назад.       Пять лет.       Время словно сжалось и лопнуло у него в голове. Все эти годы.. завтраки, разговоры, тишина.. Он жил с призраком. Он разговаривал с памятью. Его мозг, не в силах смириться с потерей, создал для него иллюзию, чтобы он мог дышать, вставать по утрам, жить. А потом, по капле, эта иллюзия начала рушиться. Его разум, исцеляясь, медленно и мучительно возвращал его к реальности. К этой урне. К этой дате.       Он не сошел с ума. Он просто.. хоронил. Очень долго.       В тот день Кейл не делал ничего. Он сидел на полу в мастерской, прижимал к груди холодную деревянную урну и плакал. Плакал о своем Альберу. О том, что он умер. О том, что его не было все эти пять лет. Он плакал так, как не плакал тогда, в день его похорон, потому что тогда его мозг отказался это принять.       И когда последние слезы иссякли, на душе стало легче. Не потому, что боль ушла. Она никуда не делась, она была огромной и тяжелой, как эта урна в его руках. Но теперь она была настоящей. Он больше не боролся с тенями. Он держал в руках прах своего возлюбленного. И это было ужасно. И это было исцелением.       Он посмотрел на белый холст с подписью. Это было его прощание с возлюбленным.