Посвятить свою жизнь

      Война. Ужасное явление, что забирает сотни, тысячи, миллионы жизней, что рушит семьи, планы на беззаботное детство, запоминающуюся яркостью юность, на спокойную старость в достатке. А если войне суждено идти десятилетие, если у государства все эти годы не будет союзников, ведь те либо давно порабощены, либо просто стерты, если каждый со временем встанет на защиту своей Родины, то… в конце концов, еще даже не проиграв, не сдавшись, будет понятно какой конец будет ждать людей.       Фаенон брел по пустынным улицам, когда-то яркой части города. Все изменилось очень давно, но даже так, он не мог забыть ни парочек, то и дело гуляющих под солнцем, ни детей, бегающих друг за другом, ни компании таких же совсем молодых ребят, бурно решающих куда именно они сегодня направятся. За все пятнадцать лет он так и не пришел к окончательному выводу: мечтал ли он никогда не знать, не помнить этого спокойствия или никогда не сметь забывать.       Но это были лишь пустые размышления в периоды самоуничижения, ведь он точно знал, что никогда не сможет забыть ни это место само по себе, ни эту радость спокойной жизни, ведь именно здесь, именно тогда произошла их встреча, а жизнь впервые разделилась на “до” и “после“ – и пусть в будущем еще как минимум дважды его жизнь будет стоять на пороге ужаснейших изменений, тогда, молодой и самоуверенный, хоть и слегка наивный парень понял, что как раньше точно не будет.       Сейчас же от той любимой многими пешеходной улицы осталась лишь пыль по-настоящему стертых зданий да трупы воинов, что погибли в разное время: кто-то сегодня, кто-то в бою на прошлой неделе, кто-то, числившийся пропавшим уже несколько месяцев, втоптанный в землю ужасающей силой врага.       Меч, что Фаенон теперь еле удерживал в руках, так, что просто волоком тащил его, давным-давно утратил былой блеск и теперь лишь из-за забившейся в каждую трещину крови все еще пугал. Вот только пугал меч, но никак не мечник, ведь если следом посмотреть на него, поймешь, что тот уже одной ногой в могиле. Нет, не физически, но так же действенно.       Он долго брел в полной тишине мертвого города, он скитался по запомнившимся дорогам, хоть те давным давно и были уничтожены, он вглядывался в каждую гору трупов, он молил каждого бога, имя которого хоть когда-нибудь слышал, лишь бы Мидей был жив.       А после, в моменте, когда очередная молитва слетела шепотом с его губ он услышал болезненное рваное дыхание, скорее похожее на хрип, и не думая ни секунды бросился туда.       Он знал, он чувствовал, он верил, он молил, он… но, добравшись до сломанного тела, он остолбенел, в миг все понимая.       И собственное тело уже не держало, уронив меч еще где-то за десятки метров до конца своего пути, он рухнул наземь, под взглядом нынче бледных, но когда-то медово золотых глаз.       – Мидей, – на выдохе шепнул он, смотря на мужчину во все глаза. Зрачки его дрожали, бегали по изнеможденному бледному лицу, покрытому кровью и липким холодным потом.       – Уважительнее, перед тобой принц… – шепотом, с жуткой одышкой, без какой-либо злости или тем более радости от встречи, сорвалось с потресканных губ, но лишь из-за того, что все силы были потрачены. Так бы, думал Фаенон, он точно зашипел на него змеей, а после вгрызся бы в горло и пустил свой яд.       – Молчи, – шепнул он, не обращая никакого внимания на то, как Мидей отвел от него взгляд, будто видеть на пороге смерти его не желал, упираясь им в чистое звездное небо, которого под гущей дыма от пожаров они уже давно не видели.       Он на дрожащих ногах, на коленях встал еще ближе, бросая взгляд от одного ранения на другое и не понимая, где именно изливается мужчина кровью, ведь ярко-алая лужа, в которой тот лежал, кажется, не прекращала медленно расползаться, а хрипящее дыхание же совершенно не успокаивало, наоборот вводило в панику.       Он рвано быстро выдал:       – Мидей, где?       – Спина… Легкое… – тратя последние крупицы сил из губ его потекла кровавая пенистая слюна, пока тело не содрогнулось в болезненном алом кашле.       Его тело сковало холодом, пока руки сами тянулись удержать слабое дрожащее от болезненного кашля тело. Рукой Фаенон упирался в крепкие плечи, не давая Мидею с силой содрогаться, пока второй невольно оглаживал чужую щеку, стирая липкость с его лица, сам не замечая, что плачет, что слезы падают на чужую грудь, оставаясь влажностью на прощающемся с жизнью теле.       Касание к лицу Мидей не чувствовал, казалось, все его внимание невольно было сконцентрировано на том, как кровь наполняла его легкие, как она поднималась выше по глотке и покидала ее, через неплотно сжатые губы… Но он четко слышал потерянные, по-настоящему испуганные бормотания Фаенона, его рваное от еле сдерживаемых слез дыхание, и глядя вдаль на звезды он думал, что столькое пережив, он впервые был рядом с ним, потерявшим контроль.       Сердце даже не екнуло.       Вернее, оно все так же жутко хаотично билось, то пропускало удары, то заходилось быстрым ритмом, вот только происходило это из-за приближения смерти, но никак не из-за мужчины рядом.       Возможно, раньше, многие годы назад, его сердце и билось из-за него, ради него, но точно не сейчас. Ему было все равно.       Все равно, когда на каждом прошедшем собрании они боролись, проклинали друг друга за право вести войну именно по их образцу, так и не сойдясь на единном.       Все равно, когда пару часов назад, когда каждый прекрасно знал, что это их последняя битва, отряд Фаенона выдвинулся первым. Он буквально силой втянул Мидея назад, не выпуская с безопасной, тогда еще охраняемой зоны, тут же выходя вперед и оглашая их выход первыми. Из-за него, ради него, Фаенон пошел на верную смерть первым, лишь бы он подольше оставался в безопасности. Мидей просто принял это, без лишних слов и эмоций.       Все равно, сейчас, когда он знал, помнил, что все эти годы Фаенон его любил.       Все равно, даже осознавая, что самому Фаенону никогда не было все равно. После собраний, выходя за стены кабинетов, он часто встречал его, изъеденного чувством вины и грустью. Сегодня, глядя в спину уходящему мужчине Мидей не мог не увидеть, как тот обернулся на него и с легкой грустью улыбнулся ему, зная, что ответа не получит. Прямо сейчас, когда он умирал, а Фаенон все еще любил его.       Немногим позже затихли редкие, глухие толчки в груди.       Вокруг стояла абсолютная тишина. Он еще долго, без какого-либо чувства времени сидеть продолжал все там же.       – Твоя война окончена, – шепнул Фаенон. Глаза давно высохли, а рука осторожно сжала чужую, что уже похолодела, как застывший воск. Глядя на окружение осенней ночи, он знал, что совсем скоро холод тела будет ощутим, даже сквозь разодранную одежду. – Дальше только бесконечный отдых, Мидей. Надеюсь… надеюсь, Там ты меня не встретишь. Думаю, тебе не хотелось бы этого… А я, даже если сам замечу тебя Там, правда постараюсь не попадаться тебе на глаза. Правда.       Он знал, что умрет, знал, что этот день был для него последним: придет ли враг и одним точным движением обезглавит его, или он сам себя убьет мечом в сердце – совершенно не имело значения. Ничего больше не имело значения, ведь его пример стойкости, его многолетняя любовь мертв.       Напоследок Фаенон склонился ниже, сгибаясь непослушным корпусом к мертвецу. Самую малость приподнимая Мидея за плечи он просто обнял его, как мечтал многие годы, а пряча лицо в холодном сгибе шеи он вздохнул последний раз.       Со свистом меч врага вонзился ему в спину, попадая в самое тело позвонка, раскалывая его вдребезги и давя дальше, пока два мертвых тела в последних объятиях не были приколоты к земле.

***

      Солнечный свет ударил прямо в лицо. Свет будто бы проявился всего мгновение назад, но открывая глаза он осмотрелся и понял, что звезда сейчас точно не могла никак прятаться на безоблачном, чистейше голубом небе. Жмуря глаза он все еще даже не пытался открыть их полностью.       А потом тело будто током прошибло.       Высокая трава под ним была мягкой и теплой, а еще слегка примятой, будто уже очень долгое время здесь, посреди поля, кто-то ежедневно бывал.       Вокруг слышался гул кузнечиков и приятный, успокаивающий шелест травы, но в такой знакомой обстановке к горлу только и подступал, что ком тошноты, подталкиваемый жутким сердечным ритмом и мутью в перед глазами. Казалось, что он не мог пошевелиться, но вот одна секунда и он руками впивается в светлые пряди своих волос, вторая – он до настоящей боли тянет их, третья – и он впивается ногтями в свои щеки, переходя на шею, и… ощущает боль. Это настоящая боль. Все здесь настоящее: и следы от ногтей, и давление в голове, и жар от солнца.       Он широко раскрыв глаза, ничего не видя от прямых лучей, пальцами проходит по по шее ниже к ключицам и, забираясь под совершенно простую легкую рубаху, плечам и не ощущает жутких рубцов, что когда-то принесли немало боли. Он нащупывает в центре груди лишь мягкую ровную кожу, никакой дыры, пробившей его и… – он запинается в своих и так судорожных соображениях, но через боль идет дальше, – пробившей его насквозь.       Его все так же мутит и резко подрываясь с места, он выпускает все содержимое желудка, пытаясь делать хотя бы редкие беспорядочные вздохи.       Он смотрит на свои руки, что упираются в землю, и видит, насколько они не соответствуют тому, что он видел в последний раз. Ладони все еще большие, пальцы все такие же длинные, но кровавых мозолей от меча как небывало. Они все еще грубые от физической работы, но не такие сухие и потресканные, как… после начала войны. Они такие, какими были до ее начала… предплечья и плечи крепкие, но напоминают его тело тогда, до начала…       Ком в горле вновь нарастает, вот только внутри не осталось ничего, что можно было выпустить, поэтому загнанное дыхание и головокружение становятся конечной точкой. Он упирается головой в траву и долго загнанно дышит, пока сердце не успокоится.       Он помнит это место, – думает он, когда поднимается на подрагивающих ногах и движется по памяти.       Как же не помнить, если сам долгие годы с самого детства проводил здесь время просто так или прячась в высокой траве от деревенской малышни. В двух сотнях метров показывается все та же грунтовая дорога сквозь лесок, наполненный пением птиц, а дальше выход в пригород, где он и жил… Он не смотрит на свой дом, даже не смеет идти в его сторону, но он вглядывается в каждый другой, надеясь найти несостыковки, чтобы понять, что это все злая шутка его почти мертвого мозга, который просто решил накинуть сверху галлюцинаций и еще больше боли. Но он не находит ничего. Прорывает кожу на ладонях ногтями, но видя слишком настоящее окружение с каждой секундой лишь усиливает давление.       Он слышит, проходя мимо участков, как на верандах громко переговариваются люди, как где-то на другом конце поселения лает собака, вот только навстречу ему никто не идет. Это радует. Хоть он и не может посмотреть на себя, он прекрасно понимает как должен сейчас выглядеть: ошеломленный взгляд, загнанное дыхание и искусные губы – все это лишь начало картины.       Выходя на центральную улицу он видит доску объявлений и сердце его снова падает: почти шестнадцать лет назад, чуть меньше года, до начала их конца. Он правда не знает что ему делать. Хочется как ребенку малому забиться в темный угол комнаты, безостановочно выть и бить кулаками пол, пока небытие не заберет его с собой. Он смотрит вперед, читает каждое объявление, но ничего не видит, не запоминает, пока не натыкается на самое последнее.       И минуту спустя он быстрым шагом уже движется к главной дороге, ведущей к городу. Он не знал зачем, ведь помнит, о чем клялся, но наперекор себе же идет в город.       Он понимал, что был там в тот первый раз, он понимал, что там встретил того, на ком последующие шестнадцать лет будет сконцентрировано его внимание. Он обещал, что в следующей жизни, если они встретятся, он не будет появляться в чужой судьбе, но ведь можно удостовериться, что с ним все в порядке, боги… да просто взглянуть на него один единственный раз и никогда больше не путаться под ногами!       И он движется безостановочно к городу.       Дома уже не деревянные, а каменные рисуются на его пути. Он все так же смотрит вокруг и глазам своим не верит: то что за время войны было сплошной серостью он на самом деле помнил недостаточно ярко, хотя всегда был уверен в своей памяти. Все вокруг блистало красками, слепило и жгло, отвыкшие от цвета и радости глаза, и он, честно, не понимал то слезы скапливаются или правда с непривычки.       А потом гомон толпы, но не испуганный или злобный, а… простой. Прислушаешься и услышишь как обсуждают цены на рынке, соседских детей, урожай, присутствие самого принца в городе.       Присутствие принца.       Даже если в этом мире он один помнил о жизни прошлой, о чувствах, о признаниях, о обещаниях, он просто не мог сделать вид, что всего этого не было.       И стоя среди народа на площади, слушая королевский указ присланный с гонцом, Фаенон не отводя взгляда тонул в молодой, но уже такой статной и крепкой фигуре по другую сторону. Он не смел отвести взгляд от того, как наследный принц не меняясь в лице следил за сменой эмоций народа и как он с особой внимательностью подмечал резко вспыхивающий шепот. Его сердце кровью обливалось, видя под собранностью, под воспитанием королевской семьи его спокойствие и уверенность в будущем, что с началом войны покинули его навсегда.       Но неожиданно, такой извечно внимательный и подмечающий абсолютно все, молодой принц увидел и его. Сердце застучало где-то в глотке, но Фаенон не смел первым прервать контакт, пусть и было чувство, что умрет сейчас же. Он так давно не видел чистого, не наполненного неприязнью, простого взгляда любимых глаз.       А потом Мидей чуть изогнул уголки губ в улыбке и абсолютно все стало неважным.       Он не знал дрожали ли его глаза или губы, не чувствовал, как вспотели ладони, ведь ничего, кроме чужого внимания, пусть и мимолетного ему было уже не нужно. И даже когда Мидей, задержавшийся лично на нем, вновь вернул внимание другим, Фаенон правда, совсем не выдумывая, видел, что другим он не улыбался, другим в глаза он не смотрел.       И снова, и снова они встречались взглядами, ведь Фаенон видел только его, а Мидей, не мог заставить себя выкинуть юношу из головы.       – Я ведь не ошибусь, если скажу, что ты проходил пробы в младшую королевскую гвардию? – зазвучал низкий голос из-за спины. Такой родной, такой желанный. Такой заинтересованный… в нем.       После выступления Фаенон рванул в толпу, выходя на малолюдную улочку. Он медленно брел по вымощенной камнем дороге, моля сердце успокоиться, а легкие наконец вдохнуть побольше кислорода. Но теперь, останавливаясь как вкопанный, он развернулся на месте, глядя на то, как сам наследный принц, без свиты или какого-либо сопровождения шел к нему.       – А… Да, – бегая глазами по фигуре, но не смея больше смотреть в золото глаз ответил он чуть хрипло, вытягивая давно закинутые в дальний угол воспоминания, – Мне сказали, что на днях свяжутся со мной.       – Это хорошо, – легко ответил Мидей и хмыкнул, шагая ближе, – Покажешь мне город? Давно здесь не был.       Пока на его лице рисовался интерес, пока его губы изгибались в легкой улыбке, а глаза были спокойны, пока он хотел быть рядом, Фаенон правда не мог с собой ничего сделать. Как бы он ни хотел, он не мог пойти против Мидея. Ни тогда, ни сейчас.       Все развивалось идентично его прошлой жизни, страх снова все потерять душил и днем, и ночью, но если сами боги позволили ему хоть что-то изменить он станет сильнее, чтобы своей спиной защищать любовь, он научится убеждать, лишь бы не повторить раскола в армии. Он многое возьмет на себя.       Но сейчас он как во сне о далеком прошлом шел по родному краю, рука об руку с его принцем, с его любовью, которой он посвятил половину своей жизни и готов был посвятить эту целиком и полностью.