each weary step

Дверь дома на Бейкер-стрит стрит захлопнулась за ними с громким стуком. Уотсон, всё ещё охваченный ликованием от только что раскрытого дела и разгорячённый тёплым майским ветром, споткнулся о подставку для зонтиков и чертыхнулся, что вызвало у Холмса новый взрыв смеха. Он не прекращал смеяться с тех пор, как они вылезли из кэба. Учитывая, что его друг сдерживался с самого Скотланд-Ярда, Уотсон не мог его винить. Он сам едва мог подавить смех, вспоминая выражение лица Лестрейда. Доктор искренне надеялся, что они не разбудили миссис Хадсон, когда, сталкиваясь плечами и хихикая, словно школьники, поднимались в темноте по лестнице. Наконец они ввалились в тёмную гостиную. Доктор стряхнул с плеч пальто и, на ощупь включив газовую лампу, рухнул в знакомое кресло. Он чувствовал себя слегка пьяным: голова всё ещё кружилась от азарта погони и душной теплоты весенней лондонской ночи. Потянувшись, чтобы расстегнуть воротничок, он рассеянно отметил отсутствие шарфа. Вероятно, тот потерялся где-то на пути из Ист-Энда. Неважно. Скоро лето, ему вряд ли понадобится шарф в ближайшее время. Доктор на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, над ним нависал Холмс. Всё ещё в пальто, но уже без шляпы; его обычно безупречно уложенные волосы были слегка растрёпаны, бледные щёки раскраснелись, а серые глаза сверкали недавним смехом. — Бренди, Уотсон? — спросил он. Джон моргнул. Лицо Холмса было так близко, что он мог уловить терпкий запах табака в его дыхании. — Да, пожалуйста. Ему не следовало соглашаться. Завтра вторник, и у него несколько утренних пациентов. Но ему всегда было сложно сказать Шерлоку «нет». Особенно сейчас, когда память о годах скорби и одиночества была ещё свежа, а присутствие друга казалось чудом. В ответ Холмс довольно улыбнулся и направился к буфету. Уотсон снова прикрыл глаза, стараясь перевести дыхание. Его окружали знакомые запахи химикатов, старых газет и пыли. Если бы он постарался, то мог представить, что никогда и не уходил отсюда, что всё это — его супружеская жизнь, смерть Холмса — было просто одним длинным, странным сном. Звон стекла вырвал его из размышлений, и Уотсон с благодарным кивком принял из рук Холмса бокал с бренди. Первый глоток приятно обжёг горло. Рядом с ним Шерлок упал в своё кресло и тоже издал тихий удовлетворённый звук. Некоторое время они сидели в уютной тишине. Взгляд Уотсона рассеянно скользил по знакомой обстановке: едва тлеющему камину, потрёпанной персидской туфле, ножу, воткнутому в каминную полку, облезлой медвежьей шкуре. И как всегда неизменно его внимание остановилось на друге, свернувшемся в кресле в привычной позе: колени на подлокотнике, глаза прикрыты, длинные пальцы рассеянно покачивают бокал с остатками бренди. В приподнятых уголках губ всё ещё таился призрак улыбки. Холмс выглядел... умиротворённым. Доктор в Уотсоне отстранённо отметил, что он набрал некоторый вес с тех пор как вернулся. Этого было недостаточно, чтобы сгладить острые скулы, но, по крайней мере, детектив больше не казался истощённым. Джон также не заметил никаких признаков употребления кокаина, хотя у него не было возможности увидеть Холмса с закатанными рукавами, чтобы быть уверенным. В это мгновение часы на первом этаже начали бить одиннадцать и Уотсон вздрогнул. Он вдруг осознал, что глаза Холмса снова открыты и внимательно наблюдают за ним. Джон гадал, сколько мыслей было прочитано по его лицу. Несколько секунд их взгляды удерживали друг друга, затем Уотсон усилием воли стряхнул надвигающуюся сонливость и отставил пустой бокал. — Уже поздно, мне нужно... — начал он и поразился тому, как хрипло звучит его голос. Он отвык так много говорить. Так много смеяться. Джон кашлянул, чтобы прочистить горло, и начал подниматься с кресла. Он уже взял в руки шляпу и прикидывал, где оставил трость, когда голос Холмса окликнул его из глубины комнаты. — Вы могли бы остаться. — У меня завтра утром пациенты, Холмс, — он постарался, чтобы голос прозвучал легко. — Я не это имел в виду, — тень детектива как всегда бесшумно выросла за его спиной. Я знаю, хотел сказать Уотсон, но промолчал. Воздух между ними, казалось, застыл. — Вы думаете, это так легко, — Джон знал, что не смог сдержать горечь в голосе. Внезапно он почувствовал себя очень старым. Он повернулся, чтобы встретиться с Холмсом лицом к лицу, как поворачивался, чтобы встретить удар вражеской сабли. Холмс нахмурился. — Если вы беспокоитесь по поводу продажи практики... — начал он. Уотсон покачал головой. Ему хотелось рассмеяться. Как столь умный человек порой мог быть таким глупым? — Это не имеет никакого отношения к моей практике. — Тогда почему... — Потому что я не могу просто сделать вид, что всех этих лет не было, как сделал ты! — воскликнул Уотсон и тут же замолчал, сам испугавшись своей вспышки. Но гнев уже закипал в нём, рискуя выплеснуть наружу всё, что копилось последние недели. — Я не могу просто вычеркнуть это из памяти и вернуться к тому, что было… кем мы были. И я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Гнев иссяк так же внезапно, как появился. Прошло так много лет с тех пор, как он знал ответ на этот вопрос. Так много лет с тех пор, как всё было так просто. — Кто мы друг другу, Шерлок? — он не мог вспомнить, когда в последний раз называл друга по христианскому имени вслух. Ещё до Мэри, до того, как Холмс предпочёл ему семипроцентный раствор, и Джон не смог смириться с этим. «Ты не можешь спасти того, кто не хочет быть спасённым», — часто говорил ему Белл. Но, видит Бог, Джон пытался. Когда-то он верил, что его любовь может спасти Холмса от самого себя. Он до сих пор помнил момент, когда осознал, что Холмс не перестанет. Что ничто, ни его ярость, ни его мольбы, не имеют для Шерлока значения. Что он будет вынужден смотреть, как человек, которого он любит, медленно разрушает себя. Он не был настолько глуп, чтобы поставить Холмса перед выбором: он или наркотик. Холмс высказался предельно ясно, когда сказал, что тот факт, что они делят постель, не означает, что Уотсон может указывать ему, как распоряжаться своей жизнью. После этого всё закончилось. А через несколько месяцев Джон встретил Мэри. После смерти Холмса он много раз задавался вопросом, что было бы, если бы он остался. И вот теперь Холмс стоял перед ним снова — живой и невредимый — и смотрел на него прозрачными серыми глазами, и от этого взгляда грудь Джона болела. — Кажется, я уже упоминал, что, сбежав из Швейцарии, отправился в Италию и оказался во Флоренции, — внезапно начал Холмс. Уотсон открыл рот, чтобы спросить, какое отношение это имеет к разговору, но что-то во взгляде Холмса остановило его. — Пока я ждал, что Майкрофт пришлёт мне денег, я устроился второй скрипкой в один из местных оркестров, — тихо продолжил детектив. — Там был мужчина. Луиджи. Он играл на виолончели. У него были большие руки и хромота на левую ногу после того, как в семнадцать лет он упал с лошади и сломал бедро. И у него были добрые глаза. Я соблазнил его. Я привёл его в свою комнату и позволил поцеловать себя. Но в тот момент, когда он коснулся меня... — на лице Холмса на мгновение появилась кривая улыбка и тут же исчезла. — Разве это не смешно, Джон? К тому дню мы не были любовниками уже почти пять лет. Никакая церковь не смогла бы благословить нас. Ради всего святого, я смотрел на то, как ты ведёшь к алтарю кого-то другого, и всё же... в тот момент я почувствовал к себе такое отвращение, словно нарушил священные клятвы. До того дня, Джон Уотсон, я никогда не думал о себе как о женатом человеке. Представь моё удивление, когда я понял, что был им больше девяти лет. Что я до сих пор им являлся и буду, вероятно, оставаться, хотя бы только в своих мыслях, до самой смерти. Доктор не знал, сколько времени прошло, пока он не смог прийти в себя достаточно, чтобы ответить, но когда он наконец смог, то у него вырвалось: — Ты не мог «смотреть». Тебя не было в церкви в тот день. Он хорошо это помнил, потому что провёл довольно много времени, стоя у алтаря и старательно не ища в толпе гостей знакомую долговязую фигуру. Холмс снова криво улыбнулся: — То, что ты меня не видел, не значит, что меня там не был. Разве ты не помнишь ту милую старую леди с цветочной шляпкой? Уотсон наконец позволил себе рассмеяться, пусть этот смех и походил больше на сдавленные рыдания. Затем, взяв в себя в руки, он поднял голову и позволил себе встретиться взглядом с Холмсом. Теперь, когда он знал, что искать, то мог увидеть это на лице друга — беспокойство, раскаяние, усталость и под всем этим — надежду. В этот момент тугой обруч, который всё время стягивал его грудь, внезапно ослаб, и Джон Уотсон глубоко вздохнул. Это ощущалось так, словно он вздохнул впервые за восемь лет. — Мне всё ещё нужно найти, кому продать практику, — сказал он. Улыбка Холмса, которую он получил в ответ, была ослепительна.