sway

ИВАН Ср 19.06.2X [Спокойной ночи, сонбэ! Спасибо, что угостил сегодня.] 23:10 [Мне так понравилось гулять с тобой по Осаке… ^^] 23:12 [Надо как-нибудь снова сюда вернуться.] 23:12 [Ты сегодня вечером казался немного красным. Ты не слишком много выпил? Я оставил лекарство у твоей двери.] 23:16 [Пожалуйста, прими его и хорошенько отдохни.] 23:16 [Давай завтра выложимся по полной!] 23:21

~

Четверг 20.06.2X ₁[Доброе утро, сонбэ!] 06:36 ₁[Ты, наверное, ещё спишь. Я видел, что ты не взял лекарство. Можешь оставить его себе ^^ Увидимся за завтраком~♡] 06:45 — ₁[Я не видел тебя на завтраке… ㅠㅠ Ты заказал еду в номер?] 07:52 ₁[Хорошо покушай ^^] 07:53 — ₁[Твой менеджер говорит, что ты ему не отвечаешь! Всё в порядке?] 08:50 ₁[Ты не читаешь мои сообщения ㅠㅠ] 08:52 — ₁[Тилл-сонбэ…] 09:14 ₁[?] 09:14 — ₁[Нам уже нужно выезжать в аэропорт.] 09:29 ₁[Если ты в порядке, пожалуйста, открой дверь своему менеджеру.] 09:32 ₁[Все очень волнуются.] 09:33 — ₁[Сонбэ…] 09:53 — ₁[Я поднимаюсь.] 10:04 —       Тилл всегда играл только бет. Дело было не в его актёрских предпочтениях — просто так уж сложилось, как и многое другое в его жизни.       Его первая работа была в рекламе подгузников, куда его прямо на месте записала мать, потому что ассистентке режиссёра приглянулись глазки её малыша, а им как раз не хватало одной маленькой модели (как ему потом рассказали, из-за ироничного случая гастроэнтерита). Тилл не помнит об этом совершенно ничего, да и вообще, он вообще не помнит было ли время, когда он не участвовал в съёмках. Постоянные комплименты и признание окружающих взрослых с ранних лет убедили его, что он создан для этого, что всю оставшуюся жизнь он будет бегать со съёмочной площадки на площадку, рассказывать истории и трогать чужие сердца через объектив камеры.       Гордыни двенадцатилетнего мальчика, которому твердили, что у него есть талант, хватило ненадолго. Как только с его лица сошла детская пухлость, а сам он вытянулся и стал слишком угловатым для детских ролей в семейных дорамах, на которых строилась его карьера, дела быстро пошли под откос. Возможностей становилось всё меньше, между проектами возникали долгие перерывы, и он был в таком отчаянии, что брался за всё, что предлагал менеджер. Нищим выбирать не приходится. В основном он проходил пробы на второстепенные роли друзей-бет главных героев или тайного и странноватого поклонника героини в трёхсерийной арке. И, возможно, второстепенного злодея в веб-драме с двадцатиминутными сериями, бессмысленным названием и ещё более бессмысленным сюжетом, которую смотрели всего несколько тысяч человек. Спустя какое-то время все эти роли слились в одну, и если бы кто-то вдруг спросил о его малоизвестных ролях второго плана, он бы так сходу и не перечислил.       Спустя несколько лет ему каким-то образом удалось восстановить связь с тем самым кастинг-директором, который дал ему его первую постоянную роль — и который был готов дать ему ещё один шанс после нескольких увесистых тостов за соджу и ностальгического путешествия в былые деньки.       Первая главная роль Тилла в зрелом возрасте двадцати четырёх лет тоже оказалась персонажем-бетой, и когда эта получившая признание критиков история взросления стала его самым успешным на тот момент сериалом, это, так сказать, поставило крест на вопросе.       Сценарии, которые ему присылали, чаще всего рассказывали о молодом человеке, борющемся с несправедливостью общества, а обычный молодой человек, статистически говоря, — это бета.       В то время Тилл был просто рад, что ему вообще что-то предлагают. Последние лет десять он едва сводил концы с концами, провёл все свои подростковые годы в тревоге, гадая, стоит ли ему бросить или продолжить карьеру, понимая, что, возможно, он плывёт на борту тонущего корабля. Обречён на безвестность, как и все другие дети-вундеркинды в индустрии, которые, кажется, не исчезают с экранов ещё до своего периода полового созревания.       Он был не в том положении, чтобы привередничать. Роли были достаточно интересными, проекты имели неплохой успех, так что его фанбаза продолжала расти. Как только его имя стало достаточно громким, чтобы время от времени возглавлять топ-списки Naver в разделе знаменитостей, он мог позволить себе расслабиться, чаще торговаться и добавить немного разнообразия в свой репертуар: несколько отечественных фильмов и примечательная историческая дорама. Он снялся в паре фильмов ужасов, но его персонаж выжил только в одном из них, и не в том, у которого появилось продолжение. Романтических историй не было, что, впрочем, неудивительно — популярные картины обычно пишутся с расчётом на пару альфа-омега. Время от времени ему предлагали роли персонажей-альф второго плана, но стандарт всё равно был чётко прописан чёрным по белому на его странице в IMDB:       Если Тилл играет главную роль, то его персонаж обязательно бета.       Что касается амплуа, то то, что ему никогда не доводилось играть персонажа своего пола, на самом деле не так уж и плохо.       Видите ли, отношения Тилла с его внутренним омегой не выходят за рамки дополнительной галочки в списке перед ежегодным медосмотром. Он раз в год ходит на обязательные приёмы к гинекологу. Он пьёт свои таблетки, переживает течки, гораздо более слабые, чем те, о которых предупреждали на уроках полового воспитания в начальной школе, и в целом ощущает себя именно тем бетой, за которого его все принимают.       В худшем случае, ему приходится проводить несколько неловких разговоров с работодателями. Режиссёр Ким была очень удивлена, когда он попросил перенести предстоящие съёмки в связи с его циклом. Она была не первой, кто делал расплывчатые замечания по типу: «Но ты же не похож на омегу?», на что Тилл пожимал плечами и снова поднимал вопрос о расписании, и, ну…       У него просто никогда не было причин это афишировать. Это не мешает работе, и вряд ли это принесёт ему какие-то льготы или преимущества на пробах на прибыльные роли омег. Режиссёр Ким не ошиблась — ничто в Тилле не выдавало омегу. Он худощавый и высокий, словно камыш, в нём нет и следа той миниатюрной мягкости, которую люди, судя по всему, ожидают увидеть, заметив красную букву «О» в его удостоверении личности. Его течки — это не вспышка, не мучительная потребность и не раздирающая пустота: всего лишь тупая, неприятная ломота, которая нарастает в течение недели, как медленный прилив, дающий заранее знать о себе. Он легко справляется с этим сам — вялый день за стиркой и холодными закусками, разбором залежавшихся сериалов между неспешными и лёгкими дрочками. Может, двумя-тремя пальцами, если есть настроение.       Даже его первая течка была больше похожа на несварение желудка, а не на те изнуряющие течки с падениями в обморок, которые переживали его сверстники. И хотя его феромоны были верной приметой для любого человека с достаточно чутким носом, он вполне мог научиться их контролировать или же принимать надлежащие меры предосторожности. Его подавители исправно делают своё дело, так что его не особо преследуют альфы, ищущие себе пару и быстрый секс или желающие утопить его в своем запахе, пока он не поползёт к их ногам, пуская слюни, и не перевернётся на спину в знак покорности.       (В те немногие разы, когда он приводил кого-то в постель, он сразу и честно предупреждал обо всём. Изрядная доля его партнёров всё равно смеялась, когда он им рассказывал, целовала и покусывала чувствительную кожу его желез во время прелюдии, а потом удивлялась, когда они спускались ниже и находили его блестящие от скользкой смазки бёдра. «Но ты не похож на омегу», — говорили они ему и одновременно напоминали, почему он вообще не заморачивается с сексом.)       Так что, в общем, плевать. Играть роли бет ему в любом случае проще.       И это нормально. Правда. Тилл не против того, чтобы не быть рабом собственных инстинктов, не бояться течек, которые доводят до изнеможения и жажды узла. Он определённо не против того, чтобы не сталкиваться со всем тем, через что проходят более типичные омеги. Он и так знаменитость — незачем привлекать в свою жизнь ещё и чрезмерно ретивых поклонников. Прежде всего, он контролирует ситуацию. Он ходит на работу, отдаётся ролям, чувствует прилив удовлетворения, когда смотрит готовый материал — и так по кругу — и ему плевать, что он никому не кажется эталоном омеги.       А потом на площадку врывается этот юный, наглый щенок-альфа, у которого ещё молоко на губах не обсохло, и смотрит на Тилла горящими глазами. И запах у него чертовски притягательный. — Я Иван из G.Entertainment. С нетерпением жду совместной работы, сонбэ, — поприветствовал его новый коллега, склонив голову так низко, что Тилл практически видел блеск пота на его железах, — феромоны уже успели пропитать воздух в комнате.       Чёрт возьми, мать твою.

***

      Где-то в глубине спутанных простыней, одежды и всех полотенец, которые он стащил из ванной в промежутке между тремя часами ночи и тем временем, когда ночь сменяется рассветом, чертовски громко вибрирует телефон Тилла. По крайней мере, тогда он в последний раз был в сознании ровно настолько, чтобы взглянуть на время и воспринять его как символы, имеющие какой-то смысл для его жизни. Но та часть его мозга, что помнит, как расшифровывать такого рода информацию и почему это важно, уже давно отключилась.       Что-то не так. Промо-тур, конечно, вымотал его, и вчера вечером он не горел особой охотой куда-то идти. И, наверное, бы никуда и не пошёл. Если бы только Иван не был так воодушевлён во время интервью на KTV, не сиял улыбками для ведущих и не тараторил о том, как он никогда раньше не был в Осаке и как не может дождаться, чтобы изучить местную кухню Кансая — вот. Это и решило исход дела. И всё же, один ужин и бутылка саке не могли довести его до такого состояния.       Последнее, что он помнит с хоть какой-то ясностью, — это жажда. В этом не было никакой логики: он только и делал, что спал, а чувствовал себя более обезвоженным, чем во время съёмок боевых сцен в горах Канвондо посреди адской жары в полном обмундировании воина Хварана. Он осушил три полных бутылки фирменной воды из источника, но жажда не утолилась, а единственное, чего он добился, — это тошнотворное чувство переполнения, после чего он сдался и пополз обратно в кровать.       Чего он, к сожалению, не помнит, так это удалось ли ему вообще проглотить свой подавитель, да и чёрт знает, остались ли они вообще в его сумке после семи международных перелётов, которые он совершил чуть более чем за две недели. Большую часть его взрослой жизни циклы у него были стабильные, и он знает характерные признаки течки, даже если она внезапная, которая каким-то образом вспыхнула на целые две недели раньше. — Дерьмо, — бросает Тилл в потолок, уже не такой тёмный, поскольку солнечный свет пробивается по краям светонепроницаемых штор.       Его бёдра настолько мокрые, что он слышит, как хлюпает влага, когда он двигается. Двигаться — ошибка, потому что он голоден, и чешется, и горит, и устал, и опустошён каким-то ненормальным для него образом. В момент, когда он шевелится на промокших потом простынях, вокруг него будто пасть разверзается.       Поставленный на беззвучный режим телефон продолжает вибрировать, и Тилл швырнул бы его в стену, если бы мог до него дотянуться, но он занят тем, что трахает тремя пальцами свою влажную дырочку, и это настолько не приносит удовлетворения, что он чувствует, как слёзы подступают к глазам, ещё больше затуманивая его и без того опьянённое течкой зрение.       Всё это похоже на дерьмовый сон, из которого нет выхода.       Когда раздаётся стук в дверь, он уже по-настоящему скачет на собственной руке, стонет и ругается: — Отъебись, оставь меня в покое, блять, чёрт… — но недостаточно громко для того, и человек снаружи ничего не слышит, если он вообще реальный, а не плод его горячечного бреда.       И ему было бы абсолютно всё равно, пока кто-то где-то не выкрикивает: — Сонбэ, пожалуйста, открой дверь, если ты в порядке, я очень за тебя волнуюсь!       И всё его тело содрогается, натягиваясь, как струна скрипки на грани разрыва, а его омега звонко стонет, пока он трахает себя до боли в запястье под повторяющуюся мантру: — Иван, Иван, Иван… — и этого всё равно недостаточно. — Сонбэ, я сейчас войду. — Так войди уже в меня, блять! — умоляет он Ивана из своей лихорадочной грёзы, дроча свой член свободной рукой в попытке стимулировать долгожданное облегчение.       Ему мокро, и больно, и недостаточно хорошо, и всё, что он может, — это двигать рукой быстрее, вгонять пальцы глубже и молиться, что это хоть как-то поможет. Затем замок на двери издаёт звуковой сигнал от приложенной карты доступа, которую он точно никому не передавал, и дверь номера распахивается. Иван из его «лихорадочного бреда» встречается с ним взглядом через всю комнату. Его лицо переливается разными эмоциями — преимущественно беспокойством и шоком, а затем яростной вспышкой голода, когда тяжёлый воздух, насыщенный запахом Тилла, бьёт ему прямо в лицо, и о…       Тилл стонет и болезненно кончает в свою сжатую ладонь.

***

      Первое, что замечает Тилл в день читки сценария «Alien Stage», — это то, что в проекте много молодых актёров. Некоторые из них никогда не ступали на съёмочную площадку, не то что читали сценарий длиннее двух страниц. Он и раньше работал с начинающими актёрами, в основном тогда, когда сам был одним из них. Теперь же он — безусловно старший в команде, и по возрасту, и по опыту, и, возможно, ему стоит что-то с этим сделать.       Тиллу сполна досталось от дерьмовых старших коллег. Он до сих пор ясно помнит, как нервничал, когда получил свою первую главную роль, — в день читки он не мог ни есть, ни спать. Наличие опытного коллеги по съёмочной площадке должно было помочь. Но вместо этого он отчётливо помнил тихие усмешки и едва заметные закатывания глаз того самого сонбэ каждый раз, когда он запинался на реплике. Оглядываясь назад, он понимает, что это было явным предзнаменованием того, какими окажутся съёмки. В том сериале до сих пор есть сцены и целые серии, которые он не может смотреть без ужаса, желая вычеркнуть собственное имя из титров, удалить это из своей истории, повернуть время вспять, чтобы всё переделать, или хотя бы просто стереть воспоминания о том, как он это снимал.       У него сложились не лучшие отношения с его первой главной ролью, и он не хочет, чтобы какой-нибудь начинающий актёр прошёл через подобное. Конечно, это не самая лояльная индустрия. Но если уж им и предстоит усваивать уроки тяжёлым путем, то пусть это будет не из-за него.       Именно поэтому Тилл кивает, дышит ртом и не огрызается на Ивана с требованием убрать его чертовы феромоны. В большинстве случаев Тилл бы рыкнул и, возможно, уже занёс бы кулак, чтобы врезать ему за то, что тот посмел пометить их, по сути, общее пространство без его прямого согласия. Когда же он всё-таки поднимает этот вопрос, это приводит к ещё более низким поклонам и виноватым оправданиям, которые лишь доказывают, как чертовски юн этот парень.       В нём просыпается что-то, некий инстинкт, для которого он не может подобрать подходящего названия. Но позже, когда он видит стайку новичков, столпившихся за камерами, чтобы посмотреть на работу старших коллег, с сияющими от волнения и благоговения лицами, он чувствует острую потребность защитить это. — Эй, всё в порядке, — говорит он Ивану, подкладывает клин под дверь, чтобы проветрить его пьянящий запах, пока снова не станет терпимо дышать. Ноты древесного угля и пряностей всё ещё задерживаются на его языке, резкие и чистые. — Ты взволнован, первый день и всё такое. Сложно контролировать себя, когда испытываешь сильные эмоции. Всё приходит со временем, поверь мне.       Иван кивает головой, как марионетка на ниточке, и всё равно умудряется извиняться, низко кланяться и выпускать ещё одно (непреднамеренное) облако феромонов, омрачённых его неловкостью. И если позже Тилл незаметно ищет на телефоне очистители воздуха с доставкой в тот же день… что ж, это просто логичный следующий шаг, не так ли?

***

      Омеги — прирождённые воспитатели и ярые собственники. Их территориальное поведение, вероятно, развилось в ходе эволюции для защиты потомства или для борьбы с конкурентами, пытающимися увести потенциального партнёра.       Пусть Тилл и не ходил в школу так часто, как положено детям, проводя больше дней в борьбе с алгеброй на съёмочных площадках, но он был внимателен. Он перечитал свой учебник биологии от корки до корки во время долгих ожиданий между сценами и дублями. Он знает, что теоретически пытается сделать его тело, когда наблюдает, как его коллеги-новички с трудом адаптируются к новой рабочей обстановке.       Всё начинается с позыва. Он хочет направлять их, утешать, уделять время из собственного графика, чтобы убедиться, что они чувствуют себя в безопасности. Это инстинкт, вот и всё. Тилл принимает это как данность, но уже не раз ломал голову, пытаясь понять, почему рядом с Иваном эти инстинкты вспыхивают иначе, чем с остальными.       Не то чтобы он намеренно выделял кого-то, но они делят и множество сцен, и гримёрку, так что из всех актёров именно с Иваном он проводит больше всего времени. Возможно, это часть причины.       А вот ещё одна: Тиллу требуется не больше двух дней заочного знакомства, чтобы понять, что Ивану изрядно не хватает самосознания и что ему нельзя доверить заботу о самом себе.       Иван расплёскивает феромоны, как неисправный разбрызгиватель. Может, у него какое-то редкое заболевание. А может, просто не нашлось никого, кто помог бы и научил его как следует управлять собой. Так или иначе, его запах, даже сдержанный и приглушённый стерильной вуалью подавителей, привлекает сотрудников-омег направо и налево — а его неземная красота привлекает всех остальных. В нём есть всё, что нужно: высокий, темноволосый и до неприличия красивый. И непринуждённый характер. Он никогда не игнорирует попытки завязать разговор, позволяет безобидные прикосновения и флиртует в ответ со своими поклонниками. Тилл подозревает, что в будущем это может привести к большим проблемам. Вероятно, когда те поймут, что он ни с кем из них не серьёзен — или, предположительно, если он начнет вести себя как молодой самодовольный альфа, которому внушили, что он — следующая Большая Знаменитость, Золотой Мальчик Нации, и всё в таком духе. Например, не упустит возможности трахнуть кого-нибудь, пока неизбежно не напортачит, не доведёт кого-нибудь до ревности или до беременности, и какой-нибудь журналист из жёлтой прессы не размажет его репутацию по разделу «Тренды знаменитостей», а все проекты и актёры, с которыми он когда-либо был связан, будут разгребать оставшийся после него мусор.       Так что Тилл действует исключительно в интересах всех, когда регулярно и вовремя отвлекает Ивана от стайки его поклонников фразами вроде: «Ты уже просмотрел эту сцену?», «Давай ещё раз пройдёмся по режиссёрским заметкам» или «Мой менеджер принёс перекус в гримёрку, пошли, пока не разобрали».       Иван приходит каждый раз. Он охотно бросает любой разговор, виляет невидимым хвостом, как хорошо обученный щенок на зов хозяина, и с радостью присоединяется к Тиллу в любом занятии, которое тот предложит. Неплохое чувство — видеть, как этот молодой альфа так хорошо тебя слушается.       Тилл решает, что будет подавать пример, позволит Ивану учиться на его опыте и поможет ему стать известным не своими горячими похождениями, а своей начинающейся фильмографией. Возможно, в конечном счете, Тилл сможет покинуть проект с чувством, что выполнил свою часть работы и помог взрастить новое поколение талантов в более-менее достойных людей.

***

      Ещё неопытность означает, что ты не знаешь, как чертовски холодно бывает после нескольких часов съёмок под дождевой установкой, даже если ты на закрытой съёмочной площадке. Иван взял с собой только сменную одежду — узкие джинсы и модный тонкий свитер, — и теперь дрожит как осиновый лист, хотя уже высох. Соответственно, Тилл поступает так, как должен поступить любой разумный омега для своего, так сказать, подопечного: он отдаёт Ивану свой худи, как только сам как следует согревается.       Этот жест не остается незамеченным. — Это что, проявление интереса? Заявляешь о своих правах? — Суа — ветеран в актёрстве, как и Тилл. Она тоже омега, как и Тилл, но она и выглядит, и играет свою роль безо всякого дискомфорта. Тиллу такое незнакомо. Она милая, в том самом обычном смысле, а он — нет. И умная, к тому же, если верить её диплому Сеульского университета (по математике, чёрт побери). Вдобавок ко всему, Суа очень талантливая — и как актриса, и как певица; сейчас уже сложно сказать, в какой ипостаси она известнее. Но при всей её проницательности, успешности и красоте, в данном случае она глубоко ошибается. — Он ничего тёплого с собой не взял. Мы всего три недели работаем, не хватало ещё, чтобы кто-то простудился.       Суа что-то промычала в свой стаканчик с кофе с её собственным лицом на упаковке, — её многочисленная фан-база прислала ей фургончик — и, кажется, весьма позабавилась над его ответом. — Не думаю, что в его случае тебе стоит опасаться простуды.       Тилл не понял, что она имеет в виду. Суа устремила взгляд в пустоту, что было равносильно показательному закатыванию глаз. — Ты видел его лицо? Когда вы закончили тот последний дубль? — Облегчение. Успех. Он наконец-то справился, после всех этих мучений. Ты же знаешь, как это бывает.       Суа выдохнула. Её лицо выражало ровным счётом ничего, но он знал её достаточно хорошо, чтобы понять — она, возможно, немного раздражена им, невзирая на то, что сама начала этот разговор. — Он смотрел на тебя так, будто хотел снова поцеловать.       Тилл проигнорировал её, торопясь поскорее вернуться в их гримёрку с двумя стаканами горячего шоколада, которые сейчас согревают его ладони. Тот, что в левой, был украшен горкой оседающих взбитых сливок. — Как съёмки с Мизи? На прошлой неделе она с трудом могла смотреть тебе в глаза. — Нормально. А почему ты не попросил поменять гримёрку?       Она явно обдумывала вопрос, прежде чем заговорить с ним, и игнорировать её точно не получится. Он издал невнятный звук, но она с радостью пояснила ему, о чём на самом деле спрашивает. — Я понимаю, что режиссёр Ким хочет, чтобы вы сработались, но поместить альфу в одну гримёрку с омегой на главной роли — это уже дурной тон, тебе не кажется? — Это не проблема, — Тилл пожал плечами, чувствуя себя неловко от того, к чему клонит разговор. — Он вполне контролирует свои феромоны. Я уже привык к ним. — Привык? Так быстро? — подозрительно прищурившись, настаивала она, даже когда он кивнул. — Это не к добру. Ты вообще когда-нибудь подвергался такому длительному воздействию? Это может быть опасно. — Он же просто ребёнок, Суа. — Тилл. Ему двадцать два года. — Практически щенок.       Она что-то промычала, но её возможно-раздражение до сих пор читалось на лице, хоть она не стала настаивать. — Ладно, неважно. Просто знай, что я тебя предупредила. И когда ты приползёшь ко мне, чтобы признать, что я была права, я снова повторю, что я тебя предупреждала.       Его чертовски раздражало, что она лезет в его дела, особенно сегодня. Иван только что достиг рубежа в своей начинающейся карьере, преодолев собственные неудачи с небольшим толчком в нужном направлении. Ей бы следовало восхищаться его достижениями, вместо того чтобы строить беспочвенные обвинения.       Сливки почти растаяли, рискуя перелиться через край и обжечь ему пальцы, — было бы мучительно их отчищать, — но Тилл всё же задержался в дверном проёме, наблюдая за своим коллегой, свернувшимся калачиком в кресле. Красный худи согрел его, и, несмотря на очиститель воздуха с дорогим антиферомонным фильтром, работающий на полную мощность, в воздухе витали нотки безудержного счастья. Иван ещё не заметил его возвращения, погружённый в изучение сценария с новым рвением. Прямо актёр, пробудившийся к искусству, и Тилл почувствовал гордость. Она свернулась у него в животе мурлычащим зверем, наслаждаясь своим удовлетворением, и сдула все предостережения Суа, словно они были дымом без огня, легко развеиваемым ветром.

***

      Три недели превращаются в месяц, затем в два, и съёмочная группа становится сплочённым коллективом, который проводит время вместе и на площадке, и за её пределами. Преданность Тилла своему «делу» заставляет его задерживаться дольше, чем обычно. В большинстве долгосрочных проектов он обычно убегал домой, пока кто-нибудь не успел пригласить его на ужин после съёмок или другие мероприятия уже после первой недели, утруждая себя посещением лишь в том случае, если режиссёр лично просил его прийти. Эту привилегию он заработал своим растущим успехом. На этот раз он не против. Их новички — довольно приятная компания, показывают многообещающий талант как в актёрском мастерстве, так и в других своих увлечениях. Как только они поняли, что он не из тех старших коллег, что сносят голову за забытое раз или два уважительное обращение, они стали расспрашивать его о случаях из его карьеры и ловить каждое слово, словно дети, собравшиеся послушать сказку, — только вместо костра у них был гриль для барбекю, а вместо кружек с молоком разнообразные алкогольные напитки.       Он признаёт, что такая смена обстановки довольно приятная. Его инстинкты воспитателя млеют всякий раз, когда он может ответить на один из вопросов Мизи о связях в музыкальной индустрии или дать Луке совет о том, какое оборудование подойдёт для домашней записи и с какими продюсерами ему стоит связаться для своей сольной работы. Он узнаёт о них, о том, что им нравится, а что нет. В свою очередь, слушает их истории и смеётся вместе с ними, становясь добровольным свидетелем их юношеских проделок. Их зарождающаяся дружба крепнет ещё сильнее, и Тилл начинает думать, что, возможно, было бы не так уж плохо сохранить её даже после окончания проекта.       Конечно, больше всего он узнаёт об Иване, который всегда где-то неподалеку. Он почти по первому зову появляется рядом, едва Тилл утром выходит из машины, и впитывает все предлагаемые ему знания, как губка. Он всегда жаждет спросить его совета, привлечь его внимание или узнать мнение о реплике, которую читает, или о непонятной режиссёрской заметке. Естественно, что в ходе их общения Тилл по крупицам собирает о нём информацию.       Иван только недавно открыл для себя актёрское мастерство, и никогда не планировал быть в шоу-бизнесе, пока его не заметили на улице, но он более чем счастлив учиться. Он читает классическую литературу на английском, но почти не знаком с современными авторами. Он изучает японский для деятельности в своей айдол-группе, но ужасно запоминает что-либо, кроме типичных приветствий и вирусных песен для трендов. Он заявляет, что каждое новое блюдо, что Тилл заставляет его попробовать, — его любимое, потому что раньше у него никогда не было особых предпочтений. Его запах становится интенсивнее, когда он спит, — в те редкие моменты дрёмы, которые актёры выхватывают между дублями, — его чистый аромат древесного угля иногда возгорается, когда Иван сам того не осознаёт, испуская дурманящие ноты дерева и дыма, с которыми Тилл не может справиться, даже после столького времени, проведённого вместе в тесном пространстве. Каждый раз он впадает в оцепенение и ему приходится сбегать, чтобы проветрить голову.       Он бы поднял вопрос о визите ко врачу из-за очевидных проблем Ивана с феромонами, предложил бы проверить совместимость с другими стабилизирующими препаратами — но, возможно, это уже чересчур. В самом деле, он же не опекун Ивана. У него нет права лезть в его медицинскую карту, даже если он почти уверен, что Иван составил бы для него подробную таблицу о своих приёмах лекарств, болезнях или половой жизни за последние пять лет, если бы Тилл хотя бы вскользь поинтересовался. Этот парень слишком доверчив, правда — ему повезло, что у Тилла нет дурных намерений.       Несмотря на свою почти комичную рассеянность и трудности с контролем над собственной биологией, Иван ответственнее, чем кажется на первый взгляд. Он внимателен и заботится о коллегах. У него есть чутьё на пропавшие вещи, и обычно он знает, кому они могут принадлежать. Он предлагает простые услуги, всякий раз находя для этого повод. Когда Тилл жалуется на боль в шее из-за кресла в гримёрке, он тут же предлагает помочь ему размять затёкшие мышцы. Позволить непомеченному альфе приблизиться к своей шее, конечно, более чем сомнительно, но Иван на удивление делает всё очень хорошо и осторожно, стараясь не задеть его железы. Один раз он помог унести Мизи со сцены, когда она споткнулась и подвернула лодыжку, и удобно посадил её, пока медицинский персонал осматривает ногу. Иван отлично ладит с детьми. Тилл чувствует, как что-то чужеродное сжимается внутри него, когда он наблюдает, как тот играет с детьми-актёрами на площадке, внимательно слушая их лепет и придумывая незатейливые игры, чтобы отвлечь их во время долгих ожиданий. Это чувство похоже на тоску. Возможно, по тому доброму старшему коллеге, которого у него самого никогда не было.       Ночью, дома, Тилл впервые за долгое время валится с ног от усталости. Но ему всё нравится. Он верит в этот проект и в своих коллег. И, как бы по-детски это ни звучало, он не хочет, чтобы это заканчивалось.

***

      Запланированная течка Тилла… проходит не так, как обычно. Режиссёр Ким дала ему два дополнительных выходных, хотя он настаивал, что ему хватит и одного. Он сделал все приготовления: купил свой любимый лимонный сорбет, поставил в плейлист научно-фантастическую драму, которую давно хотел посмотреть, и уже застелил всё самыми большими и мягкими полотенцами, чтобы потом было проще убраться.       И всё равно всё чувствуется неправильным. Комната кажется стерильной и пустой, уютный запах дома скорее раздражает, чем расслабляет. Назойливое возбуждение присутствует, — горячее и зудящее под кожей, как это и бывает в течку без партнёра, — но ничто из того, что обычно помогает, его не успокаивает. Он пытается обрести душевный покой, откидывается на подушки и позволяет рукам исследовать своё тело. Спустя полчаса он кончает дважды, но при этом ощущает себя в сто раз более возбуждённым и таким же голодным, как и прежде. Ничто не доводит его до желанного глубокого оргазма. Нарастающий жар никак не усмирить, и хоть он не сводит его с ума, это чертовски неприятно.       Игрушка, которую он приберёг для особо трудных случаев, кое-как спасает ситуацию — наполняет его сильнее, чем пальцы. Она приятно скользит, но этого недостаточно. Тилл борется сам с собой, запястье болит не меньше, чем пульсирующий член, пока его наполовину работающий мозг каким-то образом не замечает, что алгоритм его видеоплеера перескочил с руководств по самопомощи во время течки на старое промо айдол-группы, в котором какой-то очень знакомый голос рассказывает истории. Тилл не слышит ни единого слова, но когда он наконец кончает и его кожа немного остывает, на фоне всё ещё звучит Иван, читающий финал то ли «Белоснежки», то ли «Спящей красавицы» — что-то о принцессе, получающей свой разрушающий проклятие поцелуй и живущей долго и счастливо со своим принцем. Он закрывает видеоплеер и старается сильно не задумываться об этом. И новая волна течки служит хорошим отвлечением.       После ещё часа откровенно унизительных попыток выжать оргазм из своего измученного течкой тела, он сдаётся и заказывает доставку дилдо с узлом в тот же день. Заказ прибывает через мучительные пять часов.       Тилл возвращается на съёмочную площадку вовремя, немного потрёпанный и с новым опытом за плечами. Оказавшись в гримёрке, он падает на диван, выключает перегруженный и почему-то слишком шумный очиститель воздуха и просто дышит. Он спит без перерывов, пока его менеджер не зовёт его готовиться к дублям. Это лучший сон за несколько недель.

***

      Бывают моменты «почти»…       Как в тот день, когда съёмки приходится завершать досрочно из-за накладок в расписании, и вся команда отправляется напиваться средь бела дня. Тилл позволяет Ивану почти облокотиться на него, пока они, пошатываясь, садятся в такси почти вплотную, слегка пьяные и от алкоголя, и от своих шуток, которые они шептали друг другу, как маленькие секреты, которые водитель, как Тилл надеялся, не слышит. И в воздухе между ними витает что-то, одновременно почти дымное и сладкое, и… и лишь случайный проблеск пьяной ясности заставляет Тилла отвернуться от ещё одного «почти», которое потом было бы сложно объяснить.       (И так как Тилл не мудак, он не бросает Ивана на улице, когда тот радостно проваливает попытку назвать свой адрес. — Я просто хочу посмотреть, где ты живешь, сонбэ, — умоляет Иван. — Я сразу же поеду домой, клянусь, — лжёт он. Тилл просыпается в своей гостиной со смутным воспоминанием о том, как укладывал Ивана в собственную кровать. Он принимает долгий душ и следит, чтобы от него меньше пахло дымом, алкоголем и альфой, когда его гость наконец появляется, немного раскрасневшийся и помятый, но уже готовый вернуться к работе и безо всякого намерения обсуждать вчерашние события.)

***

      В день, когда Иван заканчивает съёмки, он стоит в костюме в охапку с комично огромными букетами и плачет в три ручья.       Слезы не высыхают, даже когда они возвращаются в свою гримёрку, чтобы собрать его вещи, и у Тилла скручивает живот от каждого предмета, запихиваемого в сумку, — пространство становится уже не таким захламлённым и выглядит непривычно пустым. Ивану ничуть не легче: новая, тихая волна слёз скатывается по лицу, когда он сворачивает последнюю рубашку, и Тилл решает, что он слишком жалок в таком виде. — Да брось. Это ведь только полдела, ты же знаешь. Мы ещё увидимся в промо-туре. И будем давать совместные интервью. Ты ещё успеешь устать от моей физиономии. — Не успею, — всхлипывает Иван сквозь слёзы. — Но до этого ещё месяцы.       Тилл вздыхает и впервые за несколько недель чувствует, что имеет дело с вечным ребёнком, которого уж точно не стоит поощрять за такое поведение, но всё же говорит: — Ладно, слушай. Дай мне свой телефон. Только сначала разблокируй.       Тилл выхватывает телефон из дрожащей руки Ивана в ту же секунду, как срабатывает Face ID. Он поднимает бровь при виде заставки — это селфи, сделанное на том ужине, где они оба так напились, что на следующее утро опоздали вместе на работу. На фото они так широко улыбаются, что Тилл с трудом узнаёт себя. Он игнорирует это странное чувство и переходит прямо в список контактов Ивана. Несколько нажатий — и он возвращает телефон. — Вот. Можешь писать мне сообщения.       Иван смотрит на него так, словно вот-вот снова расплачется. — Правда? В любое время?       Это, пожалуй, чересчур. — Главное — не переборщи. И не жди, что я буду быстро отвечать. Я терпеть не могу быть на связи двадцать четыре на семь. — Не буду! — обещает Иван. Тилл ещё ни разу ни от кого не слышал такой искренности. Брюнет зажимает телефон в обеих руках, смотрит себе под ноги, и Тилл, кажется, знает, что сейчас будет. — Спасибо, сонбэ… за всё. Даже если я не всегда был на высоте. — Тебе правда пора перестать так себя принижать. Взгляни на своё симпатичное личико, — Тилл хлопает Ивана по щеке дважды, для убедительности, почти до боли и тихого вскрика, и с удовольствием наблюдает, как тот краснеет, краснеет и снова краснеет. — И играешь ты тоже неплохо. С тобой всё будет в порядке.       Он почти добавляет «ребёнок», но это уже кажется неуместным, ведь Иван… ну. Он, например, до несправедливости красив, когда улыбается. А ещё непредсказуемый, потому что нависает над Тиллом и втягивает его в объятия, на которые Тилл отвечает только после первоначального удивления. И хотя Иван усердно старается сдержаться, от него всё равно пахнет золой, дымом, камином и счастьем, и Тилл не хочет отнимать у него этот момент.

***

      Иван, конечно же, перебарщивает.       Он пишет «доброе утро» и «спокойной ночи», «ты поел?» и «посмотри, что я увидел», вперемешку с какими-то фактами, мемами или ещё чем-то, что, по его мнению, Тилл должен знать. Уже в первую неделю Тилл переписывается с ним чаще, чем с собственным менеджером, и он… не особо-то против. Такое чувство, что он не упускает ничего и до сих пор может быть в курсе всех новых увлечений Ивана: какую книгу тот решит читать дальше и какую песню хочет отправить ему, чтобы Тилл послушал и дал совет.       На съёмочной площадке Тилл частенько зависает в телефоне, — больше, чем обычно, — но если кто-то и замечает, то в лицо ему не говорит. Не считая Суа, но ей достаточно одного многозначительного взгляда, чтобы он всё понял. В глубине души он не так уж и расстроен, когда у неё наконец наступает последний съёмочный день. (А вот Мизи выглядит так, будто пришла на похороны, и стилисты немного злятся, когда она снова портит макияж. Так что Тилл выполняет свой долг и позволяет ей обнять себя, пока она не успокоится. Это приятно, и его омежья сторона довольна, что смогла утешить одного из своих не-совсем-но-почти-детёнышей. Мизи маленькая, пахнет цитрусами и летним дождём, и пока он её утешает, все его мысли лишь о том, как он скучает по Ивану.)       Один за другим актёры завершают свои последние дубли, и через несколько недель снимать уже нечего — проект переходит в руки монтажёров и команд по цифровым эффектам. А дальше требуется время — долгие, удушающие месяцы старых рутин, новых переписок, всё более тяжёлых течек, которые он переносит уже с отчаянием.       Не успевает Тилл опомниться, как приходит время вылета.       Рейтинги пилотных серий бьют все рекорды. В воздухе уже витают преждевременные разговоры о наградах (действительно преждевременные, ведь на дворе только май, большинство потенциальных конкурентов выйдут осенью и пока даже не приступили к промоушену), но он не может винить их за волнение. Он видел пилотную серию — и она действительно хороша. Возможно, она даже станет прорывом в карьере для молодых актёров.       Руководство упивается похвалами и строит высокие ожидания. Пресс-тур, утверждённый всего за несколько дней до начала, охватит десять городов Азии и завершится в Сеуле. Из Инчхона они отправляются в Таиланд для своего первого международного дебюта. Всё распланировано до мелочей, и Тилл знает, что ему предстоит гонка совершенно иного масштаба по сравнению с предыдущими промо-турами.       И всё же — несмотря на то что он взмыленный, потный и опаздывает, потому что его задержали для дополнительной проверки багажа в службе безопасности, — Тилл заходит в салон бизнес-класса, каким-то образом мгновенно находит Ивана (тот нервно теребит телефон, но оживляется, едва увидев Тилла), и чувствует, что можно свободно выдохнуть.

***

      Как и предсказывал Тилл, его с Иваном чаще всего объединяли в пару — по логике их ролей. В сети уже вовсю разлетелись тизеры и интригующий промо-постер, вызвавшие бурную реакцию в онлайн-сообществах. Ажиотаж ощутим. Благодаря их фанбазам и новой потенциальной аудитории сериала, фанаты толпами приходят посмотреть на них на ток-шоу, автограф-сессиях и прочих запланированных мероприятиях.       Тилл почти забывает, что Иван и раньше занимался подобным — и что он на самом деле в этом чертовски хорош. Приходит час его обаятельной айдол-персоны, и, будь Тилл не так близко с ним знаком, возможно, он бы тоже купился на этот образ. Но за его шикарными улыбками и фансервисом всё ещё скрывается немного неуклюжий и нервный парень — особенно в начале дня, когда во время марафона интервью к ним один за другим приходят журналисты, донимая их каверзными фразами и повторяющимися вопросами.       Некоторые журналисты ведут себя слишком фамильярно, буквально лезут в лицо. Другие — просто откровенно раздражают.       Легко понять, когда Ивану пришлось особенно тяжко. Никакие подавители не могут скрыть кисловатый привкус поражения, который Тилл чует на его шее с такого близкого расстояния.       После окончания последнего интервью Тилл уводит его с собой. Он дёргает его за рукав и говорит: «Пошли, нельзя же приехать в Бангкок и не попробовать уличной еды» — и это срабатывает как магия. Он снова видит улыбку Ивана и слышит, как тот коверкает названия блюд, которые только что объявил своими любимыми, потому что их посоветовал Тилл. Они возвращаются в отель слишком поздно для их плотного графика, но оба убеждают друг друга, что смогут отоспаться в самолёте, а расписание пусть запоминают их ассистенты.       Они повторяют это в Сингапуре, осушают слишком сладкий бабл-ти в Тайбэе, потому что Иван настаивал, что он не может быть настолько приторным (а он мог). Это становится их ритуалом. Иван никогда не строит никаких ожиданий от их прогулок, но Тилл всё равно видит это в его глазах — лёгкую искорку азарта, когда Тилл спрашивает, пробовал ли тот когда-нибудь настоящий димсам, — будто Иван уже знает, что они будут бродить по коридорам отеля полупьяные и хихикать. И узнай их менеджеры об их поздних похождениях, им бы точно прилетело. Иногда они зовут с собой остальных, но никто, даже Мизи и Хёна, не горят желанием гнаться за ними, когда они несутся в какое-нибудь знаменитое местечко, которое Иван только что отыскал в инстаграме. Всё-таки у них вылет в семь утра.       Тилл… счастлив испытывать всё это. Правда. Он будто проживает свои безумные двадцатые, на которые у него так и не хватило времени со всей этой охотой за сценариями и поддержанием своей безупречной репутации, чтобы режиссёры продолжали звать его в проекты. Рядом с Иваном он — и опытный старший коллега, и юноша в расцвете сил, постепенно познающий себя в переполненном баре в Гонконге, где они стоят плечом к плечу, угадывая пункты меню, или в переулке Манилы, слизывая остатки сладкого десерта с пальцев, пока Иван рассеянно роняет свой на землю, и Тилл делает вид, что не понимает, почему.       Их закадровые приключения заражают и рабочую рутину — их химия зашкаливает. Легко импровизировать с кем-то, кто настолько с тобой на одной волне, что даже самые заезженные вопросы становятся интереснее. Их обмен улыбками и шутками иногда пролетает мимо понимания интервьюеров, но наверняка становится золотой жилой для самых преданных фанатов, — не говоря уж о том, что Тилл где-то в глубине души знает: это уже очень давно перестало быть фансервисом.       Прямо перед отъездом в Осаку он снова чувствует свой возраст. Тилл проходит через все интервью смертельно уставший, хотя выспался по максимуму, да и Иван выглядит совершенно нормально. И всё равно они оказываются в Дотомбори, бродя по закоулкам в поисках нетуристических забегаловок. Они едят якинику, перекладывая куски палочками; мясо высшего сорта, на которое он смело ставил свою кредитку, тает на языке, и каждый кусок сопровождается всё более креативными гарнирами и соусами. (— Ты бы женился на мясе? — спрашивает Тилл, закладывая основу для новой локальной шутки. Иван отвечает «да» так быстро, что давится вагю, а затем так быстро переливается всеми оттенками красного, что Тилл уже догадывается: ему, должно быть, послышалось кое-что другое).       Они возвращаются не так уж и поздно и даже не пьяные, но Тилл всё ещё пахнет барбекю, дымом и Иваном, когда они наконец расстаются у его двери, и его, наверное, должно насторожить, насколько всё это кажется правильным. Когда Тилл выходит из душа и разглядывает свои тёмные круги под глазами в зеркале дольше, чем следовало бы, на экране блокировки высвечиваются несколько сообщений.       Он плюхается на кровать и читает их, с неожиданно замершим сердцем. ИВАН Ср 19.06.2X [Ты сегодня вечером казался немного красным. Ты не слишком много выпил? Я оставил лекарство у твоей двери.] 23:16 [Пожалуйста, прими его и хорошенько отдохни.] 23:16 [Давай завтра выложимся по полной!] 23:21       Тилл улыбается этой искренности и тому, что Иван… заметил. Хотя конечно же заметил. То, сколько раз Тилл ловил на себе его взгляд за последние две недели, о многом говорит. Тот уже не так смущается, не так часто отводит глаза. Это умиляет — потому что Иван, его младший коллега по съёмкам, сам по себе милый, — и раздражает, потому что Суа, возможно, в конце концов оказалась права.       Он кладёт телефон на грудь экраном вниз и выдыхает в пустоту номера. Это признание требует осмысления, за которое Тиллу после девяти вечера, наверное, не стоит браться. Пока он просто лежит, пытаясь придумать остроумный ответ, прежде чем пойти посмотреть, что же там Иван принёс к его номеру — вероятно, сокровища из магазина Family Mart рядом с ресепшеном. Это не так уж и плохо — когда о тебе заботятся.       Тилл закрывает глаза всего на мгновение. Это оказывается ошибкой.

***

      Именно в момент острой, почти болезненной ясности, наступающей сразу после оргазма, Тилл на мгновение приходит к выводу: возможно, всё это вовсе не сон, и его коллега по фильму действительно только что застал его с собственной рукой в заднице. Это, конечно, ужасно неловко — но, если сильно не задумываться, даже забавно.       Иван смотрит на него, раскрыв рот, но не как рыба, выброшенная на берег, а скорее как нечто голодное, хищное — и от этого что-то в Тилле начинает громко мурлыкать, требуя внимания. Он бы, наверное, прислушался к этому чувству, если бы в тот же момент не умирал от течки. — Мне срочно нужны подавители, — это первые слова, произнесённые с тех пор, как Иван вошёл в комнату и увидел, как Тилл кончает прямо на себя. — Как ты вообще сюда попал, чёрт возьми?       Иван пискнул что-то про тележку горничной, про карту, лежавшую просто так, и про то, как он сильно, очень сильно волновался за здоровье и безопасность Тилла, — но всё это тонет под новой волной жгучего, всепоглощающего жара, поднимающегося изнутри и вырывающегося изо рта болезненным стоном. Чьи-то руки пытаются поддержать его — такие большие, такие чертовски приятные на его раздражённой коже, — но Тилл отталкивает их. У него ещё хватает здравого смысла помнить, что он не просто так всегда переживает течку в одиночестве. — Подавители, — умоляет он, каким-то чудом ухватив Ивана за безупречно выглаженный рукав рубашки, чтобы потрясти его и заставить понять. Но вблизи, даже сквозь действие подавителей, запах Ивана такой чертовски приятный, что Тилл чуть не задыхается, пытаясь вдохнуть его полной грудью. — Пожалуйста. Принеси мне подавители. — Может… — Иван глотает, прерывисто дыша, — ты просто… возьмёшь меня. Вместо них.       Омега внутри Тилла восторженно вскрикивает — будто именно этого он и хотел всё это время. Но чем дольше Тилл смотрит на Ивана, тем яснее видит, насколько тот растерян. Сильнее, чем в тот самый день, когда он впервые залил их гримёрную своими вонючими феромонами. Конечно, он растерян — он только что вломился в ловушку течки: молодой, здоровый альфа, шагнувший в комнату, пропитанную запахом непомеченного омеги. Это бомба замедленного действия. — Нет. Это плохая идея. — Почему? — Иван хватает его за руку — ту самую, что сжимает его рукав, ту самую, которая, как вспоминает Тилл, вся в его собственной смазке. Иван выглядит так, будто ему только что сообщили, что у него умер кот. — Тебе… больно. Я могу помочь.       Как будто в ответ на эти слова, у Тилла внутри всё снова сжимается — реакция на значительное количество альфа-феромонов, которые тем заполнили всё пространство между ними. Его репродуктивная система вспыхивает, выделяя смазку и феромоны, запуская биологическую цепную реакцию с целью заставить стоящего рядом сильного альфу вогнать в него узел и наполнить до предела. Эта мысль ласкает самые примитивные инстинкты — из него тут же вытекает новая порция смазки.       Одно ясно точно: если Тилл не получит подавители в ближайшие несколько минут, его, возможно, придётся вывозить отсюда на скорой и вводить в медикаментозный сон на несколько дней. Он почти смеётся, представляя себе заголовки в прессе, и практически забывает, что Иван всё ещё здесь — и, судя по резким перепадам в его запахе, сходит с ума от тревоги. — Мы не… — выдавливает он сквозь боль, проглатывая ком в горле, чтобы немного прийти в себя. — Это не твоя ответственность. — Но я хочу. — Ты так говоришь из-за моей течки. — В прошлый гон я кончил в искусственную задницу, обвязав твою толстовку вокруг головы, — признаётся Иван, прижимая к лицу руку Тилла и нюхая её, как будто хочет слизать с ладони засохшие следы его смазки. — Прости. Не злись. Я верну её. Я собирался… Просто… Ты мне нравишься, сонбэ. Очень. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе.       Тилл уже не помнит, что именно стало последней каплей, но где-то между тем, как он сдался, и тем, как Иван бросился к нему в объятия, будто умирающий от голода, его телефон снова завибрировал, — откуда-то из недр кровати или пола, — напоминая им, что они всё же не одни в этом мире и что их присутствие сейчас крайне необходимо людям, чьи карьеры зависят от их благополучия.       Иван берёт трубку, успокаивает менеджера Тилла, что да, тот жив, нет, полицию и скорую вызывать не нужно, но им придётся перенести вылет в Токио и продлить проживание ещё на одну ночь. И, пожалуйста, больше не звоните — мы не откроем дверь. После этого телефон тоже исчезает — где-то среди смятых простыней и полотенец на полу.       Иван уже на нём. Сначала целует шею, медленно поднимаясь вверх, будто набирается смелости для чего-то большего. — Не там, — выдыхает Тилл нетерпеливо, когда Иван начинает умоляюще целовать его подбородок. Он тихо скулит, когда его отталкивают ещё ниже, но у Тилла уже давно не осталось ни капли терпения. — Поцелуешь потом. Я уже несколько часов в таком состоянии. Мы не будем медлить. — Прости, — Иван целует его левое ребро, глядя вверх сквозь неприлично длинные ресницы. — Просто… Я никогда этого не делал.       Тилл смеётся — или попытался бы, если бы раздражение не превратило смех в дрожащий хрип. — Ты же только что так уверенно заявил, что поможешь мне. А теперь говоришь… ты никогда не трогал омегу?       Лицо Ивана становится багровым. — Я был айдолом!       Тилл фыркает. — Я трахал айдолов. Знаю, что они трахаются.       Иван замирает. Трудно сказать, о чём он думает. Ответ приходит не словами, а действиями: он резко поднимает бёдра Тилла, оставляя его ноги болтаться на своих широких плечах. Всё тело Тилла напрягается в ожидании. Он думает, что Иван сейчас просто войдёт в него — он ведь и так достаточно мокрый. Поэтому Тилл совершенно не готов к тому, что через секунду чувствует тёплое дыхание Ивана, а затем — губы, обхватившие его дырочку, будто тот высасывает мякоть из спелого фрукта.       Тилл вскрикивает — почти кричит — и чувствует, как Иван стонет прямо у его входа, впиваясь языком глубже, чтобы попробовать его на вкус. Он неуклюже, абсолютно развратно и шумно лижет его, и это должно вызывать отвращение, но всё, что чувствует Тилл, — это надвигающийся оргазм, и осознание, что, как бы хорошо ни было, этого всё равно недостаточно. Его ноги непроизвольно впиваются в спину Ивана, и тот воспринимает это как призыв сосать сильнее, зарываясь лицом ещё глубже. — Иван… Иван, — стонет Тилл. — Трахни меня уже. Пожалуйста.       Тело под его бёдрами замирает — и тут же сотрясается дрожью. Резкий всплеск запаха и особенно жёсткое движение языком запускают волну оргазма — первого за всё это время, который хоть немного утихомирил пожар внутри. Когда он приходит в себя, его живот покрыт собственной спермой, а Иван медленно, осторожно опускает его дрожащие ноги на кровать.       Тилл хочет сказать ему, как это было здорово, что он никогда раньше так сильно не кончал от римминга, — но, когда он опускает на брюнета взгляд, видит, что его подбородок блестит от смазки, и…       Иван плачет.       Что за херня? — не произносит Тилл вслух, но, видимо, у него и так все на лице написано. — Прости, я такая тряпка, прости, — всхлипывает Иван, и Тилл никак не может понять, что, блять, происходит, пока его чувства немного не возвращаются в строй и он не улавливает резкий, густой запах свежей спермы альфы. Тут до него доходит: Иван только что кончил в штаны, не прикасаясь к себе, просто от того, что вылизывал Тилла.       Что, честно говоря, было бы очень лестно, если бы он не плакал из-за этого. — Прости, я знаю, ты только что просил меня т-трахнуть тебя. У меня снова встанет, просто дай секунду…       Тилл резко притягивает лицо Ивана прямо к своей феромонной железе — к чёрту приличия и «Основы безопасности омеги №1» — и говорит: — Дыши. Медленно. Вот так.       Иван подчиняется, будто щеночек, постепенно расслабляясь в его объятиях. Он глубоко вдыхает, наполняя лёгкие, а Тилл гладит его в тихом одобрении.       Когда они отстраняются, Иван выглядит ошарашенным — как после пары лишних бокалов вина, когда уже плевать, замечает ли Тилл, что он на него пялится. — Лучше? — спрашивает Тилл.       Иван кивает. — Хорошо. Это мои феромоны. Ты отлично с ними справился. Сосредоточься на них, на том, как они на тебя действуют. Они подскажут, что мне нравится.       Он опускает руку между ними и легко находит пах Ивана — ткань под его ладонью уже мокрая и пульсирующе горячая. Тилл усмехается, проводя пальцами по головке. — Похоже, ты готов.       Лицо Ивана пылает от возбуждения. — Всё потому что это ты.       Это признание такое милое, хоть и немного наивное — его омега в восторге. Но долго наслаждаться им не получается: следующая волна жара уже нарастает внутри, напоминая, чего ему не хватает.       Тилл откидывается на кровать, широко расставляет длинные ноги и манит Ивана ближе. — Давай. Теперь мне действительно понадобится твоя помощь. — П-презерватив, — героически выдавливает Иван.       Тилл машет рукой: — Всё в порядке…       Он пытается что-то сказать про укол, который делает, но Иван, вероятно, не слышит — он уже входит, входит, входит, и он такой… такой огромный по сравнению с тем, что было у Тилла раньше. Но именно Иван стонет, будто это ему больно.       Когда он, наконец, оказывается внутри до упора, заполняя все нужные изгибы и точки, Тиллу хочется, чтобы он начал двигаться. Но Иван просто… замирает. Горячий, тяжёлый, слишком большой, почти задыхающийся, будто пробежал марафон, оставляя Тилла беспомощно сжиматься вокруг него.       Что ты делаешь? — почти спрашивает Тиллл, но в последний момент вспоминает: ну да, конечно. У Ивана только что был сексуальный дебют. Его девственность теперь надёжно заперта в Тилле. И всё же у терпения Тилла есть предел — особенно сейчас. — Я так долго этого хотел, — наконец вздыхает Иван и даже не пытается скрыть, как пристально смотрит. — Я с ума сходил, понимаешь? А ты позволял мне… На тебе каждый день был мой запах.       Иван проводит ладонью по животу Тилла — так легко, что тот вздрагивает от прикосновения. — Посмотри сюда… Я так глубоко в тебе. Как думаешь, я достал до твоей матки?       Тилл стонет. Он бы спрятал лицо в ладонях, если бы это не было чертовски по-детски. — Не говори таких вещей, — отчитывает он, но это почти не действует на Ивана, который самодовольно ухмыляется, как избалованный щенок, и говорит: — Но тебе же понравилось?       Если и понравилось — Тилл никогда в этом не признается. Но его тело отвечает само: сжимается вокруг члена, подталкивая Ивана кончить внутрь.       Улыбка Ивана становится ещё шире. — Я ещё не дошёл до конца.       Всё тело Тилла напрягается — от жгучего ожидания и не меньшего страха.       Может быть, где-то между их первой встречей, решением защищать и заботиться об Иване и тем, чем они стали сейчас, Тилл забыл одну важную деталь: Иван — это сто восемьдесят два сантиметра здорового, полного сил альфы. И теперь он осознаёт это очень наглядно: Иван легко переворачивает его на спину, прижимает колени к ушам, наваливается всем весом — так, что Тилл боится, не сломаются ли у него бёдра. Хотя, возможно, и не боится — ведь он уже полностью потерял способность думать, растворившись в безумном удовольствии, накрывающем сознание волной, оставляющей за собой лишь белую пену на краю зрения.       Иван трахает так, будто руководствуется одними чувствами и не знает никакой техники — будто одной страстью можно компенсировать отсутствие опыта. И, может, дело просто в течке Тилла, а может, и в том, что у Ивана член размером с артефакт, который, по идее, вообще должен быть запрещён для секса с живыми людьми… Но каким-то образом ему это удаётся. Он вбивается в Тилла слепо и глупо, громко стонет, повторяя, как любит его, как обожает, что Тилл его балует, как хочет заботиться о нём и принадлежать ему — если Тилл позволит. Возможно, Тилл что-то отвечает, но он слишком выжат, слишком болезненно ноет от криков во время оргазма, когда Иван, наконец, входит до упора, упираясь в его задницу, и становится ещё больше.       Когда следующая волна жара отступает, узел Ивана уже надёжно заперт внутри него. Тилл лежит на спине, раздвинув ноги — глупая поза для сцепки, ему скоро станет неудобно, — но ему всё равно. Тиллу слишком хорошо, чтобы обращать внимание на мелочи. Ивану, очевидно, тоже наплевать: он усыпает его лицо поцелуями — щёки, нос, лоб — и жадно вдыхает запах прямо из его феромонных желёз. Убедившись, что Тилл хоть немного пришёл в себя, он улыбается и неуклюже чмокает его в губы. — Это… это невероятно… Ты такой тёплый и мягкий, и… — он задыхается, и у Тилла тоже перехватывает дыхание от чувства горячей струи свежей спермы, вытекающей из узла Ивана. — Мы можем… ещё? Можно я сделаю это ещё раз? Если хочешь? Только если хочешь… Тебе тоже понравилось?       Тилл пинает его пяткой и с удовлетворением попадает в копчик. — Ты слишком много болтаешь. Со мной всё в порядке. Можешь ещё. — Мы… не использовали презерватив, — говорит Иван, и, хотя фраза, вероятно, должна звучать обеспокоенно, он произносит её с дрожащей улыбкой, по которой ясно видно: он совсем не против. Ну что ж. — Не использовали. И уже нет смысла его надевать.       Тилл с удовольствием немного поиграет в эту игру — хотя бы ради того, чтобы позже с улыбкой сообщить Ивану, что принимает инъекционные контрацептивы. Но когда следующая мощная волна течки вновь накрывает его с головой… Возможно, Тилл согласится на многое.

***

      Почти полночь, прошёл уже целый день. Иван осторожно будит Тилла и помогает добраться до ванны, оставляя там отмокать. Тилл болезненно ноет — это, конечно, мягко сказано, — но при этом чувствует себя лучше, чем за… месяцы, наверное. Возможно, лучше, чем вообще когда-либо.       Он сидит в тёплой воде и размышляет: им, вероятно, стоит поговорить об этом — желательно, не засовывая кое-чей член в кое-чью задницу. Их полусовместное проживание, скорее всего, как раз и спровоцировало сбой в цикле Тилла. А теперь, возможно, этот ущерб уже необратим. Что, впрочем, не очень хорошо, учитывая, что они до сих пор толком не определились, куда дальше двинутся их отношения.       Хотя сам Тилл теперь совершенно ясно понимает, чего хочет.       Когда он выходит из ванны, на столе стоит поднос с фруктами и сыром, постельное бельё полностью заменено, а Иван с тоской смотрит на испачканные простыни у себя в руках. — Как думаешь, они разрешат мне их купить?       Тилл пожимает плечами, хватая со стола бутылку Pocari Sweat. — В твоём чемодане нет места, — он видел коллекцию сувениров Ивана и прекрасно знает, насколько тот набит под завязку. — А если и пропадут, то деньги, скорее всего, спишут с моей карты. — Я верну! — настаивает Иван.       Его упорство было бы милым, но у Тилла есть подозрения. — Зачем они тебе вообще?       Иван колеблется, переводя взгляд с Тилла на пол — похоже, теперь, когда его член больше не у Тилла в заднице, он снова обрёл каплю самоосознания. — Для… моего гона, — признаётся он.       Тиллу хочется пнуть его в голень, но желание помучить оказывается сильнее — и побеждает. — Понятно. Значит, ты мне не скажешь. Выходит, вся та постельная болтовня была просто пустым звуком. — С-сонбэ! — Всё нормально. Просто, видимо, мой запах нравится тебе больше, чем я сам. — Не-е-ет… это неправда! — Иван даже роняет простыни на пол, чтобы доказать свою искренность. — Это всё ты… твой запах и ты сам. Ты такой злой!       С этим, — думает Тилл, — я, пожалуй, справлюсь. — Мы ещё не закончили, — воркует он, ощущая мягкое, но не менее возбуждающее желание, и выпускает его в комнату. Иван тут же реагирует — как насторожившаяся собака, учуявшая лакомство: глаза распахиваются, пальцы впиваются в бёдра. — На кровать, — приказывает Тилл.       Иван подпрыгивает.

***

[Отмена Графика ТИЛЛА из Предстоящей Летней Дорамы "ALIEN STAGE" в Токио Пятница, 21/06/2X Поклонники, которые ждали несколько дней у места проведения мероприятия, остались разочарованы, когда актёр не появился на промо-мероприятии своей предстоящей дорамы. Руководство Тилла сообщило, что из-за внезапной болезни артист задержался в Осаке. Тилл остался там, чтобы полностью восстановиться, в то время как команда продолжила свой график в Токио. Его поклонники желают ему скорейшего выздоровления в его 31-й день рождения. Айдол и коллега по съёмочной площадке ИВАН также не приехал на мероприятие в Токио. Руководство подтвердило, что он остался в Осаке со своим коллегой по фильму. Ходят слухи, что они играют противников в предстоящей дораме, а их реальная дружба покорила фанатов (перейдите по ссылке для получения обновлений с их текущего Азиатского Промо-тура). Пользователи сети предполагают, что Иван остался для того, чтобы его заболевший коллега не провёл свой день рождения в одиночестве. Мы желаем им обоим здоровья и благополучного возвращения в Сеул!]