Любовь, просочившаяся сквозь стены.

Утро началось по‑тихому: через приоткрытое окно в кухню вкрадывался прохладный воздух, чайник на столе тихо отходил от ночной бодрости, покрывшись тонкой коркой остывшего пара, а вдалеке ритмично тикали часы. Дети занимались своими мелочами: кто‑то лениво перебирал тарелки, кто‑то листал журнал, кто‑то аккуратно резал хлеб. Дверь открылась без звука — Арлекино вошла ровно, неся с собой спокойную весть, пробежала взглядом по комнате и подошла к столу с деловой, почти бесстрастной улыбкой. — Начался ремонт, — произнесла она спокойно. — В той части, где комната Лини, нашли протечку. Лини, тебе придётся временно переселиться к кому‑нибудь. В голосе не было суеты — только факт, который требовал решения. Лини отложил журнал, посмотрел на Арлекино и просто кивнул; волнение у него обычно шевелилось внутри, тихой рябью, а снаружи он оставался ровным, как гладь озера. Фремине, обычно сдержанный и отстранённый, на секунду помрачнел. Не отрывая взгляда от тарелки, он протянул: — Лини, если хочешь — приходи ко мне. Места хватит. Лини посмотрел на брата, в его глазах засветился лукавый огонёк. Он чуть наклонил голову, размышляя, хотя решение уже было принято. — Очень благородно с твоей стороны, — проговорил он с улыбкой. — Не стану отказываться. Арлекино наблюдала за этой небольшой сценой с тихой удовлетворённостью; ей нравилось, когда семья принимала перемены без драмы. Она глянула на часы, сделала вдох и, не задерживаясь: — Вот и хорошо. Лини, быстро собирайся. — Она кивнула в сторону двери и уже шла вниз по лестнице, её шаги быстро смешались с обычными звуками дома, оставляя за собой порядок и ощущение, что всё под контролем. Лини доедал завтрак неспешно: чай в чашке остыл до приятной тёплой температуры, хлеб имел ту самую аппетитную корочку. Дети бросили на него лишь мимолётный взгляд и вернулись к своим мелочам. Он улыбнулся той узкой улыбкой, что показывал лишь близким, встал и направился к своей комнате. Дверь открылась со знакомым скрипом. Свет там был мягче, тени — глубже, полка с книгами, стол со старой лампой, подушка, на которую всегда возвращалась та же колода карт. Лини не стал тянуть: взял самое необходимое — пару вещей, плед, зубную щётку и ту колоду, что всегда лежала у подушки. Проверил карманы, забрал ключи и, закрыв дверь, положил ключ на полочку в прихожей — туда, где наставлял «Отец». По лестнице он спускался, слушая, как за окном шуршали листья. На втором этаже длинный коридор отбрасывал призрачные силуэты картин, и в конце — слегка приоткрытая дверь Фремине, откуда мягкой полосой тянулся свет. Лини остановился на пороге, глубоко вдохнул и улыбнулся — та самая лукавость стала мягче, почти детской. Комната встретила его привычными вещами: аккуратно разложенные тетради на столе, пара карандашей, поникший, но живой горшечный цветок на подоконнике. Фремине сидел у окна, склонившись над чашкой чая; пар поднимался тонкой дымкой и отражался в его глазах. Лини на мгновение задержал взгляд на спокойном профиле брата и его руке, и улыбка растаяла в более тёплом выражении. Он положил сумку у кровати и, понизив голос, прищурился: — Ты же первым предложилcя. Скажи честно — помогал из милосердия или не смог устоять перед мыслью видеть меня каждый день? Фремине едва улыбнулся тем тихим изгибом губ, что значил: «я знаю тебя слишком хорошо». Лини притворился, что поправляет листья цветка, прошёл мимо и слегка коснулся плеча брата — прикосновение, казалось, было случайным, но имело точный смысл. Он «по ошибке» задел чашку, ловко удержал её от падения и, как бы между делом, провёл пальцем по спинке стула. Фремине, будто очнувшись, поставил чашку и встал. — У меня дела, — сказал он тихо, избегая встречного взгляда. — Располагайся. Всё необходимое есть, а если что — ты знаешь, где искать. Он быстро вышел, оставив Лини наедине с ощущением возможности. Шарм ушёл, и на лице Лини мгновенно проступило нечто иное — тихое, хищное предвкушение. — Интересно, — прошептал он себе, и голос был мягким, почти довольным. Понедельник стал репетицией новой обстановки: Лини встал раньше, чтобы его маленькие подкрашивания интерьера успели уютно устроиться до возвращения брата. Всё было продумано без суеты — тихо, почти незаметно. Сначала забота в простых жестах. На тумбочке появилась кружка тёплого молока с тонкой полоской мёда на дне; на вешалке за дверью висел аккуратно разложенный кардиган — не потому что Фремине мёрз, а потому что порядок вещей возвращал ему спокойствие. Всё выглядело так, будто кто‑то в доме стал внимательнее. Когда Фремине вернулся, в его глазах блеснули усталость и облегчение; порядок словно снял с плеч лишний груз. Он застыл на пороге, и лампа выхватила из полумрака силуэт Лини: тот сидел на краю стула, колода карт в его руках тихо шуршала. — Садись, — позвал Лини мягко. — Назови карту. Не думай слишком долго. Фремине присел напротив, любопытство сгладило усталость. — Твоя шляпа. 4, — сказал он сразу. Лини кивнул, перемешал карты, разрезал колоду, притворился, что ищет нужную карту. Даже в простом фокусе его движения были театром: размеренные, внимательные. В кульминационный момент одна карта выскользнула и упала, скатившись к полу. Они одновременно наклонились. Их руки встретились у пола — пальцы Лини и Фремине коснулись у края карты, прикосновение было коротким, тёплым, и в комнате стих весь звук. Лини вполголоса сказал: — Подержи её. Его рука была тёплой; он наклонился чуть ближе, и их лица оказались почти рядом — настолько, что можно было различить запах шампуня и сладковатых остатков чая. В этот момент мир сузился до дыхания и шороха карт. Фремине вдруг отдернулся, невидимая черта личного пространства была пересечена в самый неожиданный момент. Лицо его побледнело, глаза на мгновение застекленели; лёгкая неловкая улыбка растаяла, нарушив внешнюю собранность. Он сглотнул, опустил взгляд к окну, где холодный осенний свет жёг узор на стекле. — Эм… я просто устал, — пробормотал он, и голос дрогнул. — Долгий день. Прости, не хотел… — Он смолчал, не сумев объяснить внезапную потребность отодвинуться от чужого дыхания и одновременно от того, что оно было так близко. Лини не отступил. Наоборот: плечи его расслабились, губы растянулись в лёгкой, невинной улыбке, в глазах заиграла явная удовлетворённость. Ему нравилось видеть, как Фремине теряет равновесие — не из желания обидеть, а потому что это было живым подтверждением влияния: он значим, он умеет трогать. Он не стал прятать радость. — Ты мило краснеешь, — сказал Лини тихо, не обидно, а с тёплой долей иронии. Фремине хотел возразить, но слова застряли. Он глубоко вдохнул и, чтобы собраться, провёл рукой по волосам. В комнате повисла короткая пауза, в которой слышалось только равномерное тиканье часов. Во вторник дом проснулся ещё медленнее: серое утро растянуло тени, воздух был свеж и прохладен. Лини пришёл раньше — уже ставшая его привычкой появляться там, где можно устроить маленький театр. Он вошёл тихо, намеренно, чтобы не нарушать тишину, и застыл в дверях, увидев Фремине за столом. Тот держал чашку в руках и смотрел в окно, глаза были полуприкрыты, будто он пытался спрятаться от самого себя. Лини бесшумно прошёл и уселся напротив. Сначала он просто наблюдал: профиль, линия челюсти, тот маленький жест — когда бровь непроизвольно дёргается. Потом завёл взгляд — медленный, уверенный. Его взгляд был тёплым и слегка дерзким. Фремине почувствовал это мгновенно — взгляд, который не отводился ни на миг. Он оторвал глаза от окна, намереваясь уйти в чтение или работу, но Лини продолжал смотреть, неотступно и спокойно. Он пытался разглядеть что-то другое — полку, часы, поверхность чашки; каждый раз Лини мягко напоминал взглядом: «Я здесь». Фремине глубоко вздохнул; взгляд прожёг кожу так, что ему стало невыносимо. Он поставил чашку на стол с тихим стуком, который эхом разнёсся по комнате. — Зачем ты так смотришь? — спросил он, стараясь не смотреть в глаза. Нервно провёл ладонью по щеке, ощупывая подбородок. — Я что, испачкался? — Да что ты, Фремине, — промурлыкал Лини, не отводя взгляда. — Ты сегодня особенно хорош. Может, просто не привык к такому вниманию? К щекам Фремине прилила краска. Он отвернулся, стараясь скрыть смущение, и опять уставился в дождливое окно; мир за стеклом был размытым, как и его собственные чувства. Лёгкое покашливание — неудачная попытка восстановить контроль. — Перестань, — пробормотал он, в его голосе слышалась тихая мольба. — Это глупо. Лини наклонился вперёд, локти упёрлись в стол. В его глазах светилось озорство. — Глупо? — переспросил он, играя. — Или просто… неудобно? Может, боишься признаться, что тебе это нравится? Фремине резко встал, отодвинув стул с резким и мерзким скрипом, режущим слух. Он на миг задержал взгляд на Лини, запоминая его неподвижное выражение, и затем отрезал: — Мне нужно идти. Дела не ждут. Он ушёл. Лини остался один, с довольной улыбкой наблюдая, как Фремине поспешно уходит. Игра, казалось, только начиналась; он собирался наслаждаться каждым эпизодом. Он знал: Фремине вернётся. Всегда возвращался. Представление должно продолжаться. В среду утро было туманным и прохладным; Фремине казался отрешённым, как будто носил внутри груз невысказанного. За завтраком он лишь рассеянно мешал ложкой в тарелке. Лини решил поменять план. Не давить. Наоборот, он аккуратно создал вокруг Фремине такую атмосферу, в которой не пришлось бы обороняться — не таранить объятиями и вниманием, а будто подсыпать мелкие жесты, которые сами по себе ничего не требовали и вместе складывались в ощущение заботы. На столе появилась ваза с полевыми цветами — не вычурные розы, а простые стебли, которые казались собранными наивным жестом: лилия озёрного света, скромный ромарин, парочка дожделотосов. Они стояли чуть неровно, вписываясь в привычный беспорядок дома, но именно эта неровность делала их искренними. На кресле у окна, где Фремине любил забиваться с книгой, кто‑то небрежно бросил плед — мягкий, потертый по краям, он выглядел как обещание тепла, не требующее обязательств. В воздухе едва угадывался аромат травяного чая, который тот предпочитал. Когда Фремине вернулся вечером, дом встретил его иначе. Он замер на пороге комнаты, и его взгляд начал складывать детали: как рябь света от огня ложится на полку, как тени от дров плавно ползают по стене. В камине тихо потрескивали дрова, и пламя отбрасывало короткие, танцующие тени, от которых пространство казалось живым. Книги на полках лежали в аккуратных рядах, но не воинственно выстроенных — скорее, будто кто‑то их привёл в порядок, чтобы тебе было легче найти нужную мысль. На письменном столе горела маленькая лампа, её свет был тёплым и неярким, он подсвечивал открытые страницы любимого автора Фремине, так, будто кто‑то специально оставил книгу раскрытой на том месте, где она могла бы поймать взгляд. Лини не приближался. Он оставался в полутени у двери, наблюдая, как меняются черты брата от самых тонких импульсов. Он видел, как лицо Фремине размягчается, как плечи, которые ещё утром были подёрнуты напряжением, медленно опускаются. В этом наблюдении не было победной жестокости — скорее тихое любопытство: как далеко можно идти, прежде чем тянущаяся нить заботы станет невыносимой? Он знал ответ — не навсегда, но знал достаточно, чтобы не нарушать сцену. — Что это? — спросил Фремине без привычной резкости; голос был тих и полон недоверия, как будто он сам боялся признать, что ожидает ухода от привычного дискомфорта к чему‑то другому. Лини вышел из тени, улыбка его была мягкой и без маски. Он пожал плечами. — Просто… забота, — сказал он и произнёс слово спокойно, без торжественности. — Ты выглядел уставшим в последнее время. Я подумал, что тебе нужно немного уюта. Фремине шагнул в глубину комнаты и сделал паузу. Он вдыхал смесь древесного дыма, тонкого аромата цветов и теплого хлопка пледа — запахи, которые казались опасно близкими к дому его детства. Он внутренне пересчитывал: где граница между искренней заботой и хитро рассчитанным вниманием? Слово «уют» звучало слишком просто для того, что он ощущал теперь; это было не просто тепло, это было плетение — мягкое, почти невидимое — из внимания, мелких уступок и покровительства. Капкан? Может быть. Но капкан, который не сжимался, а обволакивал. — Спасибо, — выдавил он наконец, отвернувшись к камину. Его голос дрожал, но не от злости; в нём слышалось облегчение и небольшая вина одновременно. Плечи его всё ещё выдавали напряжение, но голос стал мягче, и в этой мягкости было больше правды, чем в любой брани. Он так и не мог окончательно понять, кем Лини был на самом деле. В один день он входил в его жизнь как вызов, срывая почву из-под ног; в другой — становился теплом, мягкой заботой, которая бесшумно прокрадывалась под кожу. Ирония заключалась в том, что чем дольше Лини смешивал роли, тем быстрее рушилось сопротивление Фремине. Идиотский ремонт — бесконечный гул, пыль и тревога. Когда же Лини вернётся обратно к себе? Четверг начинался с давящего предчувствия. Фремине проснулся, словно внутри него зазвучали натянутые струны: каждое мысленное прикосновение отзывалось тревогой на предстоящие события. Он знал — Лини снова не даст ему покоя. И телу, несмотря на разум, не удалось удержаться — оно сжалось в предвкушении; одна часть хотела сопротивляться, другая — тайно надеялась на новую игру. Первым, когда Лини вошёл утром, изменился сам воздух в комнате. Прозрачный шлейф незнакомого парфюма окутал пространство тончайшей вуалью: сложный аккорд пряных, терпких и сладостных нот, одновременно дерзкий и обволакивающий. Это был не просто аромат, это было заявление – о намерениях, о манерах, об тщательно скрытой грани личности, которую Лини, словно искусно вырезанную маску, доставал в зависимости от настроения. Запах манил, дразнил и приковывал мысли Фремине к одному центру – к источнику этого опьяняющего шлейфа. Как он мог купить этот парфюм, зная, какую бурю негодования он вызовет у сестры? Лини не торопился. Он двигался с кошачьей грацией, танцуя среди знакомых стен. Он проплыл по комнате, мимоходом касаясь кончиками пальцев позолоченных рам, листая страницы книг, оставляя за собой тягучий след аромата. Каждое его движение отзывалось болезненным уколом в сердце Фремине: пульс сбивался, дыхание становилось прерывистым. Казалось, Лини упивался его смятением – намеренно замедлял шаг, цеплялся взглядом, наслаждаясь борьбой, разворачивающейся в душе Фремине. Когда он подошёл к столу, чтобы взять книгу, шлейф парфюма обрушился на мечтателя с новой силой: пряные ноты будто ударили в лёгкие, заставляя голову кружиться. Терпеть стало невозможно. — Ты новый парфюм купил? — вырвалось у него прежде, чем он успел обуздать голос. Он старался, чтобы в интонации не было дрожи, но она выдавала напряжение. Лини повернулся медленно, в ответ на музыку, которую сам и задавал. На его лице заиграла лукавая улыбка, тихая и уверенная — та, что убирала все маски и оставляла только игру. — Тебе нравится? — промурлыкал он, не спеша. Он наклонился так близко, что между ними осталась лишь тонкая полоска воздуха. Их лица почти соприкоснулись; тепло чужого дыхания коснулось кожи Фремине. Тот почувствовал, как щеки вспыхивают, и отвёл взгляд, стараясь вернуть себе достоинство скрещенными на груди руками. Он пытался не замечать, но каждый шаг Лини, каждый его жест отзывался в теле как удар, и сопротивление медленно списывалось в счёт. Лини рассмеялся — тихо, бархатно, смех этот пролился по комнате мягкой волной и, казалось, проник под кожу. Его голос был игрив, в нём слышалась насмешка, но не злость; это была уверенность, которая не терпит отказа. — Ну что ты, Фремине, — сказал он, — неужели я так плохо читаю тебя? Он провёл рукой к подбородку брата и, медленно, намеренно, повернул лицо к себе. Жест был одновременно доминирующим и бережным — лёгкое давление, не причиняющее боли, но не дающее уйти. — Не отворачивайся. Фремине попытался отпрянуть, но цепь прикосновений держала. Нос упёрся в шею иллюзиониста, и мир сузился до запаха пряных нот парфюма, смешавшихся с тёплой кожей, и от этого сочетания закружилась голова. Желание отбросить всё и бежать боролось с волнующим притяжением, которое так страшно было признавать. — Спрошу ещё раз… Нравится? — прошептал Лини прямо у уха, и голос его стал низким, вибрирующим. Пальцы сжали подбородок чуть сильнее, достаточно, чтобы удержать, но не причинить боли. Фремине закрыл глаза, собрав последние остатки воли, но тело уже не слушалось. Мурашки пробежали по спине, руки непроизвольно разжались. Сердце стучало так громко, что казалось, Лини сможет услышать этот ритм и выжать из него правду. В горле пересохло, и то, что раньше казалось немыслимым, выпало наружу как предательство самому себе: — Да… — едва слышно, почти шёпотом, и это «да» повисло между ними, жёсткое и трепетное одновременно. Лини отстранился, и в комнате внезапно стало прохладнее. Фремине почувствовал, как кровь прилила к щекам; в груди — смесь облегчения и бесконечного стыда. Он боялся открыть глаза, опасаясь увидеть в лице Лини победную усмешку, но вместо этого услышал тихий, удовлетворённый смешок, затем — шаги, удаляющиеся в коридоре. Остатки тишины наполнили комнату вместе с полосой парфюма. Фремине медленно оглядел всё знакомое: потрескивающий камин, книги на столе, полумрак за окном. Всё было на месте, но мир внутри него уже не возвращался к прежней линейности. Признание, вырвавшееся из уст, прорвало плотину, и сейчас он видел: игра не была простой забавой — ставки выросли, и правила её держались на двух вещах: страхе и любопытстве. Он подошёл к окну, глядя на сумерки, где ветки деревьев шуршали под дуновением ветра. Этот ветер казался голосом собственных сомнений, он напоминал о буре, которую Фремине теперь носил внутри. Сколько ещё пыток выдержит его сердце? Признаться в ответ? Уйти, чтобы не терять себя? Или сдаться и посмотреть, куда заведёт эта сеть внимания и тепла? Он вернулся в комнату и остановился посреди её уюта, который теперь казался чуть зловещим. Парфюм всё ещё висел в воздухе, как метка, как след. Фремине провёл рукой по волосам, пытаясь вернуть контроль. Он знал одно: игра Лини только начиналась, а он — втянут в неё до предела, где проигрыш и победа были неразличимы. Ночь опустилась на дом мягким покрывалом; за окном прошелестел ветер, будто на цыпочках проходя по крыше. В комнате было темно и тепло: лампа в коридоре давала бледный ореол, а легкий запах мыла и старых книжных страниц застилал воспоминания о дне. Фремине лежал в кровати в пижаме, руки сложены на животе, и мысли его метались, как мелкие мошки в полумраке. Все происходящее в последние дни — случайные прикосновения, слова, взгляды, которые длились дольше положенного, — спуталось в тугой узел внутри него. Он пытался распутать его, но чем сильнее тянул, тем крепче было сплетение. Что это за чувство? Раздражение? Интерес? Или нечто более теплое и чуждое, от чего хотелось убежать и прижаться одновременно? Дверь комнаты приоткрылась, едва касаясь косяка, и в узкой щели показался силуэт. Лини — в той же домашней пижаме, с растрепанными волосами и выражением лица, которое было одновременно смелым и осторожным. Лини тихо прикрыл дверь и подошел к кровати; его шаги были настолько беззвучны, как будто он волновался нарушить не только тишину, но и само настроение комнаты. Он плюхнулся на матрас рядом, и мир сузился до расстояния между ними. Фремине застыл, притворяясь спящим. Он ощущал взгляд Лини, прожигающий темноту: взгляд, что не просто смотрел, а пытался прочесть линии на лице, услышать невысказанное. Каждое действие Лини казалось громким: тихий вдох, шелест ткани. Наконец Лини не выдержал. Он назвал его по имени — тихо, почти шепотом. Фремине не ответил, оставаясь в роли спящего, но усмешка Лини предвещала, что притворство не сработает. — Я знаю, что ты не спишь, Фремине, — фокусник ласково дотронулся до его плеча. — Неужели ты думаешь, что я не чувствую, как ты напрягаешься? Фремине тяжело вздохнул и, сдаваясь, открыл глаза. Темная комната казалась ближе, чем прежде. Он повернул голову к Лини и попытался придать голосу хладнокровие. — Что тебе нужно? — пробормотал он; в его тоне слышалось раздражение, но оно не могло полностью скрыть дрожь. — Я просто хотел убедиться, что ты в порядке после сегодняшнего, — ответил Лини. Его взгляд смягчился; в нём читалась искренняя забота. — Я не хотел тебя напугать. Фремине фыркнул и отвернулся, стараясь спрятать лицо. Ему не хотелось признавать, что страшило его вовсе не событие, а собственная реакция на него — то, как внутри всё дрожит и тает при одном только взгляде Лини. — Ты меня не напугал, — выдавил он, цепляясь за первую попавшуюся отговорку. — Правда? — Лини приблизился; он наклонился над ним, и их дыхания пересеклись в полумраке. — Тогда почему ты притворялся спящим? Фремине стиснул зубы. Признаться было бы самым простым, но и самым страшным: признаться — значит открыть дверь, которую он годами держал запертой. Он смотрел на стену, избегая прямого взгляда, потому что видел в нём угрозу — угрозу собственной ранимости. — Просто не люблю, когда меня будят, — пробормотал он наконец, выдумывая отговорку. Лини тихо засмеялся, и в этом смехе не было насмешки — скорее понимание и тепло. Матрас под ним прогнулся, и вдруг он уже сидел сверху, плотно прижавшись бедрами к животу Фремине. Прикосновение было простым и вместе с тем полным смысла; оно сняло часть напряжения и прибавило дрожи. Фремине оцепенел: тело его откликнулось — сердце забилось быстрее, дыхание перескочило через пару ударов. Он инстинктивно уткнулся в подушку. Ему казалось, что мир сузился до точки — до тепла, что распространялось от Лини, до его запаха, до мягкого трепета в голосе. Дыхание Лини коснулось шеи, холодное и тёплое одновременно. Он боролся сам с собой, прежде чем слова, вырванные с кровью, сорвались с губ. — Фремине, — прошептал он, и в голосе слышалось не только признание, но и надежда. — Я… люблю тебя. Очень. Эти простые слова обрушились на Фремине лавиной, как внезапный ливень в знойный полдень. Сначала – ошеломляющий удар, потом – долгожданная прохлада, и, наконец, теплое, нежное понимание, проросшее сквозь смятение. Кровь прилила к лицу огненной волной, опаляя уши. Фремине благодарил всепоглощающую тьму за то, что она укрыла его предательский румянец, спрятав его растерянность в своих непроглядных объятиях. Он знал, что не готов молниеносно ответить, и потому, застыв в тишине, слушал отклик собственного сердца. Мысли путались: "Любит меня? Я — недостоин. Я слишком закрыт, слишком сложен…" Всё это мелькало и вновь исчезало, пока не осталось одного — тяжёлой, честной правды, что стояло перед ним живое, тёплое существо, которое призналось. Фремине перевёл дыхание, повернулся к Лини и увидел в его глазах ожидание и страх одновременно — он боялся, что услышит отказ. Взгляд Лини был предельно открыт; в нём не было требования, было лишь желание быть понятым. — Ты… — начал Фремине, и слова давались ему с трудом. — Я тоже… тебя люблю, Лини. В комнате повисло мгновение абсолютной тишины, а потом Лини, будто не веря, улыбнулся так широко и так легко, что Фремине невольно улыбнулся в ответ. Лини наклонился и коснулся губами его; поцелуй был сначала лёгким, осторожным, как проверка почвы перед тем, как наступить. Фремине отвечал робко, неловко, но честно — каждое движение было открытием, и это стягивало пузыри неуверенности. Для него это было ново не только физически, но и эмоционально — новое чувство собственной доступности и того, что его можно принять. Затем он чуть приоткрыл рот и, будто по наитию, лизнул губы Лини. В ответ Лини ответил тем же — их поцелуй стал глубже, медленнее, теплее. Языки встретились в танце, в котором не было спешки: движения плавно сливались, как волны, которые сначала медленно подходили к берегу, а затем позволяли себе накрыть всё снова и снова. Тело Фремине вздрогнуло, по коже пробежала дрожь, а где-то внизу разлилось приятное, новообразовавшееся тепло — не вульгарное и не назойливое, а такое, которое говорит только о том, что сердцу хорошо в этой близости. Он чувствовал, как Лини прижимает его нежно, но уверенно, как гладит волосы, как держит так, чтобы не причинить дискомфорта, а только добавить ответа. Когда воздух кончился, они отстранились на небольшой промежуток, оба тяжело дышали — не от усталости, а от напряжения и долгожданного облегчения. Старший улыбнулся, и это движение было одновременно игривым и таким тёплым, что от него хотелось раствориться. Лини провёл большим пальцем по щеке Фремине — лёгкое, почти неловкое движение. Затем его голос стал едва слышен, приглушённый, как разговор между двумя ночными фонарями. — Фремине, — прошептал он. — Ты даже представить себе не можешь, как долго я ждал этого. Его слова были полной честностью: в них не было требования и не было торопливости, лишь признание и долгожданное облегчение. Лини снова прикоснулся губами к его, но теперь поцелуй был более уверенным, более настойчивым — не властным, а требовательным к вниманию, он хотел запечатлеть это ощущение. Фремине перестал сопротивляться: усталость от постоянной бдительности ушла, и вместо неё пришла готовность довериться. Руки Лини скользнули по его спине, прижимая ближе, и в ответ Фремине невольно застонал — изумлённый, растерянный звук, в котором смешались радость и удивление от того, как тело откликается на тепло и заботу. Этот стон, кажется, лишь обнажил внутреннюю жажду Лини — он отстранился, чтобы не давить, и стал целовать шею, оставляя там легкие дразнящие следы. Его голос шептал комплименты — и каждое слово было как прикосновение: тёплое, внимательное, очень личное. — Если завтра всё исчезнет — город, часы, память — я найду твоё имя на губах и скажу снова: люблю, — прошептал он, и каждое слово лежало на языке как драгоценный камень. — Твои глаза… в них можно утонуть. А волосы… такие мягкие, так и хочется зарыться. Фремине почувствовал, как ещё сильнее раскраснелся. Слова Лини, сказанные так интимно, заставляли его сердце бешено колотиться. Он не привык к такой открытой ласке — это одновременно пугало и манило, вызывало смущение и растущее доверие. В голове вертелись старые страхи: недостойности, непригодности, привычки держать сердце в запертой шкатулке. Но голос Лини, его прикосновения, его медленность — всё это словно шептало, что мир может быть иным. Лини осторожно провёл пальцем по его подбородку, заставляя поднять взгляд. Никаких ультиматумов, только вопрос, который требовал согласия. — Можно? — прошептал он, и его пальцы небрежно коснулись пуговицы пижамы Фремине, едва касаясь. Этот жест был столь же невинным, сколь и значимым: он не рвал барьеры, а интересовался, не слишком ли рано делать шаг. По телу Фремине прошла волна жара; простое, почти детское прикосновение к пуговице заставило все эмоции вспыхнуть ещё ярче. Слова застряли в горле комом; он не мог сразу сформулировать что-либо вразумительное. Лини ждал терпеливо, не торопя, не требуя. В его позе и тоне было столько уважения, что это само по себе казалось утешительным. Он дал Фремине пространство — и в этом пространстве Фремине понимал, что у него есть выбор: отшатнуться и вновь запереть сердце или сделать шаг навстречу, медленно и осторожно, по-новому открывая сам себя. Наконец Фремине медленно кивнул — короткий, нерешительный знак согласия, но такого значения, которого хватало. В этом кивке было всё: страх и готовность, сомнение и желание, прошлое, которое держало, и будущее, которое манило. Лини тут же прижался к его губам и поцеловал жадно, будто боялся, что Фремине передумает. Его ловкие пальцы расстегнули пуговицы пижамы, и Фремине, затаив дыхание, позволил им это. Тонкая ткань соскользнула с плеч, обнажив грудь; в комнате внезапно стало прохладнее, но жар от прикосновений Лини рассеивал этот холод. Лини не отрывал губ от его, целуя будто в последний раз. Поцелуй был жадным, да — но в нём оставалось место для мягкости и уважения: каждое отрывистое дыхание чередовалось с паузами. Когда ткань соскользнула с плеч, открыв тонкую бледную грудь, в комнате действительно похолодало от сквознячка — но от прикосновений Лини стало жарко, и холод тут же растаял. Фремине казался хрупким: худое, почти костяное обрамление ключиц, тонкая кожа, на которой отчётливо выступали вены — особенно на запястьях и предплечьях. Эти вены, тёмные и витиеватые, словно чернильные рукописи под кожей, реагировали на каждое прикосновение, пульсировали и становились виднее при волнении. Лини касался их не как куска анатомии, а как карты пережитого — его пальцы следовали по жилкам, читая историю бессонных ночей и неосвобожденных слов. Лини покрыл его плечи и ключицы мягкими поцелуями, медленно спускаясь все ниже. По коже пробежали мурашки; Фремине закрыл глаза и полностью отдался ощущению. В каждом движении Лини чувствовалась уверенность: каждое прикосновение подстегивало желание, разжигая его изнутри. Задыхаясь, Фремине запустил пальцы в волосы Лини, слегка оттянув их. Лини тихо застонал и вжался в его грудь. Их дыхания переплелись; мир сузился до звуков поцелуев, негромких вздохов и ритма собственных сердец. Поцелуи становились глубже, губы оставляли следы на животе, иногда переходя в легкие укусы, которые только усиливали ощущения. Фремине видел, как дрожат его руки, и боялся сделать лишний жест, но и не мог удержаться от прикосновения. Лини, будто угадав, взял его руку и приложил к собственной груди; Фремине почувствовал сильный, быстрый ритм сердца и вздрогнул. Лини провел языком по мочке уха и прошептал: «Продолжай». Комок в горле Фремине разрезало глотание, и он начал массировать грудь Лини аккуратно и неуверенно. Пальцы дрожали, но в них появлялась решимость, потому что каждый знак отклика Лини добавлял уверенности. Губы Лини снова накрыли его губы — глубокий, тёплый поцелуй, полный нетерпения и желания. Он был долгим, настойчивым, как обещание, от которого невозможно отвести взгляд. В ту же секунду Лини снял с него штаны; ткань соскользнула, и в комнате появилось ощущение ещё большей уязвимости и близости. Фремине замер; его дыхание прервалось под натиском чувств и ласк. Тело будто загорелось изнутри, разум расплылся в тумане удовольствия. Ноги запутались в сброшенной ткани, а в голове урчала одна единственная мысль — Лини: его прикосновения, его запах, тёплый голос. Всё давало понять, что мир сократился до этого момента и этой тёплой связи между ними. Когда руки иллюзиониста опустились ниже, они встретили бёдра — ляжки. Они были бледными, мягкими на ощупь, но не бесформенными; в них угадывалась тонкая мышечная структура, напряжённая от ожидания. Кожа на ляжках имела лёгкий румянец там, где тепло ладоней оставляло следы, а под поверхностью проступала нежная сеть капилляров — нечто тонкое и живое. Лини провёл ладонью по внутренней стороне бедра, не доходя до запретной черты. Лини отстранился на мгновение, но их взгляды не расстались; в глазах его читались восхищение и предвкушение. Он осторожно приподнял руку Фремине, ту что всё ещё робко касалась его груди. — Хочешь снять мою пижаму? — тихо спросил Лини, голос его был мягким и низким, согревающим. Фремине глубоко вдохнул, собрался и прошептал: — Да. Я хочу. — Его слова дрожали, но были честными. Улыбка Лини расцвела, осветив лицо, и сердце Фремине застучало ещё быстрее. — Тогда давай, — пригласил он, беря его руку и направляя её к пуговицам. Их пальцы соприкоснулись; тепло от прикосновения прошибало до костей и вызывало приятную дрожь. Лини слегка помогал, мягко направляя движения, пока тонкая, прохладная шелковая ткань не стала уступать и не сползла с плеч, обнажив грудь. Фремине расстегивал пуговицы робко и осторожно, глаза опускались на контуры Лини; каждый маленький успех подкреплял решимость. С каждой расстегнутой пуговицей волнения становилось больше: это было одновременно и предвкушение, и страх, и устремлённое желание узнать друг друга ещё глубже. Когда пижама полностью сползла, Лини остался в простом белье, его тело выглядело тёплым и крепким, каждая мышца подчёркивала уверенность и спокойную силу. Фремине откинулся на изголовье, и Лини подался к нему. Их тела прижались, бедра касались друг друга, и ощущение близости стало почти осязаемым. Лини обнял его за лицо, большие пальцы ладоней скользнули по щекам, и в его взгляде читалось нежное восхищение. — Ты невероятен, — прошептал он, и дыхание его горячо коснулось губ Фремине. Затем начался дождь лёгких поцелуев: лоб, виски, нос, щеки, подбородок — каждый поцелуй был как искра, вызывающая дрожь по всему телу. Фремине на мгновение закрыл глаза и позволил себе просто быть в этом внимании. Пока Лини покрывал его лицо ласками, одна рука начала медленно спускаться вниз. Ладонь касалась плеч, скользила по груди, аккуратно обводила контуры, задерживаясь у сосков — лёгкие круговые движения вызывали мягкие отклики. Фремине почувствовал, как сердце бьётся быстрее, как кровь разогревает кожу, как каждое прикосновение стало важным знаком доверия. Рука продолжила путь к животу; поглаживания были уверенными и нежными. Внизу живота появлялось тепло, которое начало распространяться по всему телу. Фремине потянулся навстречу, инстинктивно и без страха. Лини опустил ладонь ниже, провел по бедру — и в груди Фремине вспыхнул новый жар. Он приоткрыл глаза и увидел лукавую, добрую улыбку. Фремине вновь зажмурился, лицо пылало от волнения, которое он больше не мог скрывать. Он осознавал, как ладонь Лини неумолимо приближается к самому центру его существа, запретному и одновременно манящему. В сознании роились робкие тени страха, но их тут же сметала цунами разгорающегося желания. Не дожидаясь ни единого слова, Лини с мягкой настойчивостью сжал бедро Фремине, заставляя того выдохнуть короткий, сдавленный стон. Да, это было именно то, чего он жаждал. Он хотел этого до дрожи в коленях, несмотря на сковывающий его тело страх. Рука Лини продолжала свое неотвратимое движение, пока не оказалась в опасной близости от эпицентра его ощущений, но так и не осмеливалась коснуться. Лини намеренно играл с ним, заставляя его извиваться от томления в сладострастной пытке ожидания. — Пожалуйста… — судорожно прошептал Фремине, чувствуя, как его тело охватывает нестерпимый жар. В полумраке, окутывающем комнату, глаза Лини опасно блеснули, а на губах заиграла дразнящая усмешка. Казалось, он наслаждается его беспомощностью, искусно растягивая момент предвкушения, испытывая его терпение на прочность. — Что, пожалуйста? – прошептал Лини в ответ, и в его голосе сквозило неприкрытое искушение, обещающее блаженство. Фремине, борясь со смущением, еле слышно пробормотал: — Пожалуйста… прикоснись… Едва эти слова сорвались с его губ, Лини нежно, но уверенно сжал его эрекцию сквозь тонкую ткань исподнего. От этого мимолетного касания Фремине вздрогнул всем телом. Он чувствовал, как кровь стремительно приливает к лицу, но остановить этот поток ощущений он уже был не в силах. Ладонь Лини начала медленное, завораживающее движение вверх и вниз, создавая сладостное, нарастающее давление. Фремине издал протяжный стон, запрокинув голову назад. Ему казалось, будто он падает в бездонную пропасть, наполненную бурлящим потоком удовольствия. Движения Лини становились все более уверенными и ритмичными. Тонкая ткань, отделяющая их, лишь усиливала остроту ощущений, рождая нетерпеливое желание почувствовать обжигающее прикосновение его кожи. Фремине, судорожно вцепился в плечи Лини, чувствуя, как напряжение пронизывает каждую клеточку его тела. Каждый вздох давался с непостижимым трудом, и все его мысли, все его существо сосредоточилось на тех невероятных ощущениях, которые дарили прикосновения Лини. Внезапно это сладостное мучение прекратилось. Лини замер. Фремине, потерявший связь с реальностью, невольно издал сдавленный, недовольный стон протеста. — Потерпи еще немного, – прошептал Лини ему на ухо, – сейчас будет еще лучше, обещаю. И после этих слов, он начал медленно, нарочито медленно, снимать свои штаны, не отрывая при этом взгляда от Фремине. Фремине затаил дыхание, не отрываясь, наблюдая за каждым его действием. Мысли спутались, превратились в неясный хаос, а внизу живота нарастало тягучее, изматывающее желание, грозящее поглотить его целиком. Он был словно зачарованный кролик, ослепленный светом фар, надвигающейся машины. Наверняка за рулём сидит Лини. Когда Лини наконец стянул штаны, обнажая свое тело, Фремине издал тихий, неконтролируемый стон, невольно облизав пересохшие, дрожащие губы. Дальше Лини с нежностью стянул с Фремине последние клочки ткани, отделявшие его от желанного, долгожданного контакта в комнате сгустилась атмосфера, электричество искрилось в воздухе. Ощущение тягучести обволакивало их, и каждое движение казалось ударом тока, пронзающим все тело. Когда он полностью освободился от ткани, Лини нежно погладил его член, медленно и чувственно проводя ладонью по всей длине, заставляя Фремине застонать еще громче, еще отчаяннее. Его прикосновения были одновременно нежными и уверенными, словно он изучал каждую линию, каждый изгиб, каждый нерв, готовясь к чему-то большему, к чему-то неизмеримо прекрасному. Легкий озноб пробежал по коже, когда Лини спустился ниже, к чувствительной внутренней стороне бедер. Короткие, едва ощутимые покусывания заставляли Фремине вздрагивать от волнующего предчувствия. Это было почти за гранью его выносливости. — Лини… — прошептал Фремине, его голос был полон мольбы и отчаяния. — Мх… не мучай… Лини, словно художник, рисующий наслаждение тонкими мазками, продолжал дразнить Фремине, выцеловывая и покусывая кожу бедер, избегая самого главного. Каждый нерв звенел, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Затем, смилостивившись, Лини замер. Фремине почувствовал жар его дыхания на своей коже, и веки невольно сомкнулись в предвкушении долгожданной близости. Мгновение спустя он ощутил прикосновение губ. Сначала нежное, почти невесомое. Затем давление усилилось, переходя в легкое, дразнящее посасывание, заставившее Фремине выгнуться дугой. Стоны рвались наружу, но он сдерживал их, тонул в накатывающих волнах наслаждения. Каждое движение губ Лини отзывалось дрожью во всем теле. Мир сузился до этих ощущений, до пульсирующего жара, растекающегося от бедер к кончикам пальцев. Пальцы судорожно вцепились в простыни, сминая ткань, пытаясь удержать равновесие. И тут, словно играя с ним, Лини слегка приподнял таз. Фремине на мгновение приоткрыл глаза и увидел его силуэт, залитый призрачным светом: расстегнутая рубашка небрежно спадала с плеч, штаны валялись на краю кровати. Этот вызывающий образ, эта неприкрытая демонстрация власти и контроля лишь подлили масла в огонь, разжигая пламя желания до предела. Лини вновь дразняще изогнулся в бедрах, отстранился от пылающего члена Фремине, оставляя его томиться в мучительном, нарастающем желании. Подняв взгляд на порозовевшего Фремине, он одарил его искрящейся, озорной улыбкой. — Ну же, Фремине… — прошептал Лини, его голос звенел хрипотцой предвкушения. — Если ты хочешь, чтобы это было по-настоящему незабываемо, тебе придется постараться. Растяни меня… Его ягодицы пленили своей наготой – совершенство изгибов, атлас нежной кожи, зовущий к прикосновению. Невольно, повинуясь древнему инстинкту, пальцы Фремине коснулись их. Ощущая под дрожащими кончиками упругую податливость, он осторожно сжал их, чувствуя, как Лини вздрагивает в ответ. Фремине застыл, ошеломленный. Пальцы замерли на округлостях, а разум отказывался осознавать происходящее. Он ожидал чего угодно, но не этого. Искры вожделения вспыхнули с новой, неистовой силой, обжигая его изнутри. — Какие у тебя нежные руки, Фремине, – промурлыкал Лини, в голосе которого сплетались игривость и скрытое, жадное желание. — Но ты способен на большее, я-то знаю. Не оставляя шанса для возражений, Лини перехватил ладонь Фремине и прижал ее к своим губам. Горячий, влажный рот обхватил два пальца, а язык медленно и чувственно начал играть с ними, лаская каждый изгиб, каждую подушечку. Разряд тока пронзил все тело Фремине. Непристойно… откровенно до головокружения. Дыхание перехватило, щеки вспыхнули нестерпимым жаром, а сердце бешено колотилось в груди. Лини не торопился. Смакуя правление над Фремине, каждым его вздохом, каждым взволнованным движением. Язык скользил вверх и вниз, обводя каждый палец, вызывая мучительную, сладостную дрожь. Легко прикусывал кончики, вынуждая Фремине издавать сдавленные стоны. Фремине отвел взгляд, чувствуя, как волна стыда грозит испепелить все вокруг. Он не мог выдержать пристального, откровенного, почти вызывающего наслаждения в глазах Лини. Второй рукой он инстинктивно прикрыл рот, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. Мгновение спустя Лини оторвался от его пальцев. На чувственных губах застыл влажный блеск, а в голосе прорезались требовательные нотки: — Эй, эй, куда ты прячешься? Я не люблю, когда от меня отворачиваются. Прищурившись, Лини изучающе наблюдал за Фремине. Он видел смущение, но ощущал и неутолимое желание, таящееся в самой глубине его глаз. Он знал, что Фремине нужна лишь небольшая искра, чтобы пламя вспыхнуло в полную силу. — Не стесняйся, милый, — мягко прошептал Лини, его голос звучал успокаивающе и обволакивающе. — Ты такой красивый… такой желанный. Твои щеки пылают, а руки дрожат… Разве я могу остаться равнодушным к такому зрелищу? И, не давая времени опомниться, он вновь потянул руку Фремине к себе, властно и уверенно направляя ее. Лини сам направил его пальцы, скользнув в жаркую теснину своих ягодиц. От прикосновения по спине Лини пробежала судорога, эхом откликнувшись в прерывистом, жестком дыхании партнёра. Фремине поймал на губах короткий, невнятный стон. Кожа под пальцами пылала шелком, мышцы подрагивали в напряжении. Лини начал задавать ритм, медленно двигая его рукой. Едва ощутимые толчки, и разум Фремине окончательно потерял связь с реальностью. Он тонул в ощущениях, парил в невесомости страсти. — Вот так… — прошептал Лини, голос дрожал от возбуждения. — Чувствуешь, какой я горячий? Да, именно так… Идеально. Он вел его руку, наращивая темп. Фремине подчинялся, сгорая в костре стыда и волнения. Внезапно Лини остановил его. — Теперь ты сам, — выдохнул он. — Думаю, ты понял. Он отпустил его пальцы, даря полную свободу. Фремине замер, не веря. Затем, повинуясь нахлынувшей волне, осторожно начал двигаться. Каждое движение открывало податливые, упругие стенки Лини. Влажность лишь усиливала близость, сводя с ума. Фремине не мог насытиться. Он экспериментировал с давлением, с ритмом, ища идеальное сочетание, чтобы свести Лини с ума. Слышал стоны, чувствовал, как тело напрягается и дрожит в его руках. Набравшись смелости, Фремине попробовал новое. Осторожно выведя пальцы, сменил угол и начал движения ножницами. Лини вздрогнул. Резко повернул голову, глаза расширились от удивления, изумления и… восхищения. — Ох… — выдохнул Лини хрипло. — Что… что это? Откуда ты знаешь? На губах появилась лукавая улыбка. Словно разгадал секрет, узнал что-то неожиданное и приятное о Фремине. — Неужели… — прошептал Лини, взгляд оценивающий и игривый. — Наш скромный Фремине знает такие… пикантные техники? Я польщен. Розовые соски, набухшие от возбуждения, казались особенно соблазнительными. Фремине невольно сглотнул. Новая волна желания поднималась внутри – голодная, откровенная. Фремине, не отрывая взгляда от его груди, тихо ответил, искоса поглядывая на Лини: — Случайно… прочитал, — смущенный своим признанием, он прикрыл глаза и углубил проникновение. Лини издал стон, полный напряжения, его тело выгнулось, приподнимаясь над смятой простыней. – Фремине… Ах, какой ты искуситель, – прошептал он, с трудом переводя дыхание. – И все без меня… Как не стыдно, что не позвал? Я бы показал… Он замолчал на мгновение, взвешивая слова, и добавил с лукавой усмешкой: – …как по-настоящему упиваться чтением. Он придвинул Фремине ближе, пока их тела не соприкоснулись от бедер до груди, словно два танцующих пламени, вызывая легкий вздох у обоих. Голос Лини, шепчущий прямо в губы, звучал как обещание: – …Ведь ни одна книга не сравнится с живым опытом, правда? Фремине не успел ответить, как Лини уже скользил вниз, и вот, Лини снова принял его член в рот. Фремине судорожно выдохнул, утопая в этом интимном, будоражащем ощущении. Лини брал его глубоко, до самого горла, его губы плотно обхватывали ствол. Тело свело от напряжения, кровь пульсировала, делая член еще более твердым, чувствительным. С каждой секундой ласка Лини становилась все более искусной. Он двигался уверенно, ритмично, точно зная, какие точки нужно задеть, чтобы довести Фремине до безумия. Он играл на его теле, словно на инструменте, извлекая все новые и новые звуки наслаждения. В то же время вторая рука Лини спустилась ниже, к его яйцам. Он нежно сжал их пальцами, ощущая вес, упругость. Легкие поглаживания сменялись более сильными сжатиями, вызывая неконтролируемые стоны. Возбуждение росло, грозя выплеснуться наружу. Фремине чувствовал, как приближается к краю. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое медленное скольжение бедер Лини подталкивали его к точке невозврата. Еще немного, и он сорвется в пучину наслаждения, потеряет контроль. Именно в этот момент, когда тело уже содрогалось в предвкушении разрядки, Лини внезапно отстранился, словно оборвав натянутую струну. Фремине распахнул глаза, задыхаясь, отчаянно ловя ускользающее блаженство. Он увидел Лини, смотрящего сверху вниз с ехидной, самодовольной усмешкой. В глазах мелькали озорные искорки. – Почти сорвался, да? – прошептал Лини на ухо, и от его горячего дыхания по коже Фремине пробежали мурашки. – Еще чуть-чуть, и ты совсем потеряешь голову от удовольствия. Фремине злобно прищурился, прожигая Лини взглядом, полным раздражения. – Ты… ты издеваешься?! – выдохнул он, пытаясь восстановить дыхание. Тело пылало от необузданного желания, а уходящее наслаждение оставило лишь горький привкус разочарования. Лини неспешно присел на кровать и ласково провел кончиком пальца по щеке Фремине, словно разжигая угасший огонь. – Ну что ты, мой нежный Фремине. Я лишь хочу, чтобы все было идеально. И, к тому же… разве ты не видишь, как тяжело мне самому сдерживаться? – прошептал он, игриво прикусывая Фремине за мочку уха. – Ты такой красивый, так неистово возбуждающий… Я едва могу устоять. Фремине вздрогнул от укуса, покраснел, чувствуя, как кровь приливает к лицу, выдавая смущение. – Тогда… тогда зачем ты остановился? – пробормотал он почти неслышно, пытаясь скрыть растущее смущение и обиду. – Разве не интересно немного поиграть с твоим терпением? Разве не приятно осознавать, что я полностью контролирую ситуацию, что ты всецело в моей власти? Лини прильнул к Фремине, обжигая его кожу жаром своей обнаженности. Медленные, соблазнительные движения, плавные изгибы тела вызывали сладкую истому. Фремине чувствовал, как разум покидает его в этой близости, под напором этой шелковистой кожи. Не в силах больше сдерживаться, он робко коснулся рукой волнующего бугорка между ног Лини, ощущая сквозь тонкую ткань явное возбуждение. Из губ Лини вырвался приглушенный стон, он усилил напор, и Фремине, набравшись смелости, начал ласкать его, чувствуя, как тело Лини напрягается и каменеет. В ответ Лини поднялся и, опустив глаза, вкрадчиво прошептал: – Какой ты покорный… Мне это нравится. – Затем, резко наклонившись, он впился в губы Фремине с ненасытной страстью. Фремине отвечал с не меньшей яростью, вкладывая всю свою чувственность и тоску в этот поцелуй. Фремине нетерпеливо перехватил инициативу, вцепившись в упругие бедра Лини и помогая ему спустить трусы. Ткань на мгновение задержалась, сковывая движения, но лишь подогревая азарт. Грубоватая кожа бедер Лини чувствовалась под ладонями, и Фремине ощущал напряжение его мышц. Лини отстранился от поцелуя, тяжело дыша. В глазах плясали чертики похоти, взгляд не отрывался от губ Фремине. Он схватил его за руки, переплетая пальцы, и подался вперед, позволяя Фремине сдернуть с него остатки одежды. Освободившись от преград, Лини вновь навис над ним, прижимаясь всем телом. Оказавшись в объятиях, Лини скользнул рукой вниз, нащупывая пылающий член Фремине. Его уверенные движения заставили Фремине застонать и запрокинуть голову. Лини крепко обхватил его рукой, дразня, и нежно направил к своему тесному, манящему входу. Фремине почувствовал, как головка его члена упирается в податливую плоть. Лини выдохнул и, отстранившись, медленно, завораживающе медленно, начал опускаться на него, принимая его внутрь. Растяжение было ощутимым, незнакомым, и Фремине замер, внимая тихим стонам Лини. – Фремине, у тебя голос словно бархат… а уж стоны – чистая услада для слуха, – промурлыкал Лини, обдавая его шею горячим дыханием. Он замер, ощущая лишь самое начало проникновения, и лукаво усмехнулся в предвкушении. Мучительно медленно, дюйм за дюймом, Лини погружался глубже, даря Фремине новые, невиданные ощущения. Каждый вдох давался с усилием, тело пронзала дрожь от желания и сладкого напряжения. Задержавшись на середине пути, он плотно прижался бедрами к бедрам Фремине, чувствуя пульсирующее возбуждение партнера. – Приятно… – прошептал он с усмешкой, слегка покачиваясь и провоцируя нежное трение головки члена о самую чувствительную точку внутри. Фремине издал прерывистый стон, впившись пальцами в его спину. Лини почувствовал, как его била мелкая дрожь, и удовлетворенно хмыкнул. – Просто… войди уже целиком, – прохрипел Фремине, его тело горело в огне нетерпения. Лини тихо рассмеялся, и этот смех отозвался в ушах Фремине. — Какой же ты нетерпеливый, – прошептал он игриво. – Но, поскольку ты так настаиваешь… С этими словами он плавно начал подниматься, не покидая Фремине полностью. Тот почувствовал ускользающее тепло внутри себя, и острое разочарование пронзило его. Он стиснул зубы, подавляя стон. — Что… что ты делаешь? – прошептал он, задыхаясь. — Разве не видно? – Лини приподнялся еще немного, оставив лишь намек на близость. – Я играю с тобой. Фремине не мог больше сдерживаться. Его пальцы впились в бедра Лини, оставляя алые следы на бледной коже. Он притянул его к себе с такой силой, что тот чуть не потерял равновесие, но Фремине уже не думал о бережном отношении. Лини вздрогнул, но не отстранился. Его дыхание участилось, а руки сами собой обвились вокруг шеи Фремине, будто ища опоры. Фремине не стал медлить. Его движения были резкими, почти жестокими, но Лини, казалось, искал именно этого. Он запрокинул голову назад, обнажая горло, и тихо застонал, когда Фремине вошел в него. Боль смешалась с удовольствием, и Лини почувствовал, как его тело подчиняется этому напору. Его пальцы впились в спину Фремине, оставляя на коже следы, которые тот даже не почувствовал. Фремине издал низкий, почти звериный рык, тело напряглось, а Лини лишь застонал в ответ, звук его голоса был густым, как медленно тянущаяся капля меда. Фремине прикрыл его рот ладонью, чувствуя, как горячее дыхание Лини обжигает его кожу. — Тише, Лини, — прошептал он, его губы едва касались уха партнера. — У нас будут проблемы, если кто-то услышит. Но Лини не просто услышал его слова — он их проглотил, переварил и выплюнул обратно с вызовом. Он отстранился, его глаза блестели, подобно двум уголькам, подожженные ветром. Его губы растянулись в ухмылке, а голос, когда он заговорил, был тихим, но таким дерзким, что Фремине почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. — Неужели ты стесняешься моих стонов, птенчик? — прошептал Лини, его слова были похожи на поцелуй, обжигающий и нежный одновременно. — Или боишься, что кто-то услышит, как я кричу твое имя? Фремине ничего не ответил, лишь хмыкнул и приподнял Лини, давая ему прочувствовать всю глубину. Медленно опустил обратно, внимая каждому стону, каждому вздоху, сорвавшемуся с губ Лини. Пальцы лихорадочно вцепились в плечи Фремине. Лини решил взять дело в свои руки. Выгнулся всем телом навстречу, задавая собственный ритм, дерзкий и неумолимый. Фремине не сдержал стона, теряя остатки самообладания. Движения Лини становились все увереннее, жарче, и каждый толчок отдавался волной по телу. Он сжал бедра Лини сильнее, пытаясь удержать контроль хоть над чем-то. Пальцы скользнули вверх по гладкой коже, очерчивая линию талии, замирая на мгновение. Но взгляд… Взгляд выдавал его с головой. Он украдкой ловил каждое движение набухших сосков Лини, дразняще покачивающихся в такт. Жажда прикоснуться, увидеть их ближе, жгла изнутри. Лини не был слеп. Он прекрасно чувствовал на себе взгляд Фремине, его борьбу с желанием и смущением. Слегка замедлив темп, он пристально посмотрел в щенячьи глаза Фремине. — И долго ты собираешься на них смотреть? — насмешливо прошептал Лини. — Или боишься, что они тебя укусят? Фремине вспыхнул, как мальчишка, застигнутый за непристойным занятием. Он отвернулся, пытаясь скрыть смущение. — Я… я просто… — он ненавидел, когда Лини подлавливал его вот так, выставляя напоказ его смятение. Хотя, надо признать, Лини это делал мастерски. Фремине замер. Лини был так близко, что мог разглядеть каждую черточку его лица, каждый блеск в его глазах. Рука, которую маг направил к своей груди, дико дрожала, но Фремине не отстранялся. — Ты так напряжен. Расслабься, — его пальцы скользнули по руке, мягко направляя её. — Вот так. Легко и нежно. Фремине послушно следовал его указаниям, касаясь груди Лини кончиками пальцев. Кожа была горячей, чуть влажной, а соски твердыми, как будто они и вправду «просились», чтобы их коснулись. Он попробовал повторить движения, которые показал Лини, слегка поглаживая, сжимая, дразня. Его сердце заколотилось еще сильнее, когда он услышал тихий стон, вырвавшийся из губ Лини. — Неплохо, — Лини прищурился, его голос был низким и немного хриплым. — Теперь попробуй это губами. Что? Фремине смотрел на Лини, ища подтверждения, но тот лишь хитро усмехнулся. — Ты что, никогда раньше этого не делал? Или, может, вычитал где-нибудь в своих книжках, как правильно ласкать грудь? — игриво спросил Лини, наблюдая за реакцией Фремине. Он забавлялся его смущением, ведь невольно поставил юного любовника в тупик. — Нет… ну, то есть… – Он запнулся, не зная, что ответить. Книги, конечно, были его утешением и источником знаний, но конкретно об эрогенных зонах в них было упомянуто вскользь, если вообще упоминалось. Стыд переполнял его. Ему казалось, что если бы он мог, то расплавился бы, превратился в ничтожную морскую пену, лишь бы не видеть Лини. Лини увидел замешательство Фремине. Он понимал, что возлюбленному еще предстоит многому научиться, но в этом и заключалась часть удовольствия. Он нежно взял красное, как помидор лицо в свои руки и прошептал: – Не волнуйся, я научу тебя всему, что знаю. Затем, давая понять свои намерения, Лини наклонился и сам прильнул к одному из сосков Фремине. Его язык выписывал круги, лаская и дразня, а губы то нежно чмокали, то властно присасывались, рождая блаженные стоны. Дыханием обжигая кожу, щекоча кончиком носа, он не оставлял без внимания ни единого миллиметра. Фремине вздрогнул от неожиданности, его тело пронзила волна удовольствия. Лини отстранился и, глядя в глаза Фремине, прошептал: – Вот так. Теперь твоя очередь. Только не кусай слишком сильно, я не мазохист. Ну, по крайней мере, пока ты сам меня об этом не попросишь. С этими словами Лини снова начал двигаться на члене Фремине, задавая привычный ритм. Мореглазый тем временем, немного осмелев, припал губами к его груди, повторяя движения. Он старался быть нежным и внимательным, улавливая малейшие изменения в его дыхании, чтобы понять, что ему нравится больше всего. Фремине, несмело коснувшись языком соска Лини, почувствовал трепет, пробежавший по его телу. Стараясь повторить ласку, которую дарил ему брат, он нежно обводил сосок языком, едва ощутимо покусывая. Веки дрогнули и сомкнулись, Фремине понял – ему нравится. Осмелев, он стал двигаться увереннее. Его язык, трепетный и нежный, танцевал вокруг сосков, дразня и покусывая их, вызывая в теле Лини волнующие отклики. Тихие стоны, срывающиеся с губ, служили путеводной нитью, указывая на самые сокровенные уголки наслаждения. В ответ Лини усилил натиск. Движения его бёдер, до этого робкие, стали резче и настойчивее, а стоны – громче и требовательнее. Лини довольно заурчал, ощущая, как в Фремине пробуждается смелость. – Да… умница, – промурлыкал он, слегка приподнимаясь, чтобы изменить угол атаки. Он поставил стопы на кровать, откинулся назад, опираясь руками о мягкую постель, выгибая спину. — Боже… Фремине… твоё тело… я схожу с ума, – он ненадолго приподнялся, скользнув руками по торсу Фремине, обводя очертания его мышц. – Ты… просто создан для греха. Кровать несмело скрипнула, вторя нарастающему напряжению в комнате. Ритм движений Лини и Фремине становился всё более отчаянным, и кровать начала протестовать против такой нагрузки – сначала тихо, но с каждой секундой всё громче. Деревянные половицы под ней стонали и вздыхали, добавляя к какофонии звуков страсти. Вскоре к скрипу кровати добавился глухой удар. С каждым толчком, с каждой волной удовольствия, обрушивающейся на них обоих, кровать яростно билась о стену. Фремине, очнувшийся от сладостного оцепенения, заметил это. Глаза расширились от осознания. Он отстранился на мгновение, пытаясь отдышаться и унять бурю, бушующую в его теле. – Лини, стой, это… это слишком громко, – его голос дрожал от возбуждения и паники. – Нас же услышат! Кровать буквально разваливается! Лини, словно вынырнув из глубокого сна, перестал двигаться, жадно ловя воздух. Его щеки пылали, а взгляд был затуманен похотью. С трудом сфокусировав взгляд на Фремине, он пробормотал: – Что…? Еще один глухой удар, и кровать со стоном сдвинулась с места, упираясь в стену с новой силой. Скрип дерева стал почти невыносимым. Фремине понял, что еще немного, и они действительно разбудят весь дом, если не хуже – сломают кровать. Лини окинул взглядом эту безумную картину: вспотевший Фремине, покрасневшие щеки, дрожащий голос… и кровать, отчаянно молящая о пощаде. Ни те, ни другие вопли его не остановили, а лишь подзадорили – в глазах Лини вспыхнул какой-то садистский огонек веселья. Он был настроен решительно. Он не остановится, пока они оба не достигнут своего предела. Игнорируя все протесты окружающего мира, Лини рухнул вниз, как мешок с мукой, сжав в своих объятиях Фремине, который едва успел вдохнуть перед тем, как его приземлили на ковер. Воздух вырвался из его легких с хриплым “уфф”, и он уставился на Лини. В результате они вместе рухнули на пол без какой-либо грации. Ковёр смог немного приглушить грохот падения. Кровать облегченно вздохнула, получив передышку. Но триумф ее был недолог. Актёр, абсолютно невозмутимый произошедшим, ухмыльнулся снизу вверх на ошарашенного Фремине. – Ну что, мой очаровательный. Куда теперь отступать будешь? Ведь на полу куда тише, не правда ли? И возможности шире… Кровать была тесна для нашей страсти. Фремине, ошеломленный внезапной сменой дислокации, навис сверху, поддерживая себя руками. В его глазах читалось замешательство, смешанное с растущим возбуждением. Лини, распластавшийся на ковре, выглядел до чёртиков соблазнительно. Его волосы разметались по полу, губы приоткрыты в ожидании, а глаза горели вызовом. Лини извивался под Фремине, тщетно пытаясь насадиться на его член. Бедный, бедный Лини! Эта неуклюжая попытка вызывала, скорее, раздражение, чем возбуждение. Не его это роль – быть пассивным, особенно когда речь заходила о контроле над ситуацией. С присущей ему ловкостью он перевернул Фремине обратно, оказавшись сверху. – Терпение, моя любовь. Всему своё время. И своя правильная позиция. Прежде чем Фремине успел вымолвить хоть слово, Лини стремительно опустился на его член. Движения его были порывисты и жадны, наверстывая упущенное в пустых пререканиях с кроватью. Каждый толчок не оставлял ни единой возможности перевести дыхание. Фремине мог лишь судорожно стонать, утопая пальцами в мягком ворсе ковра. Он просто наслаждался моментом, когда его внезапно перевернули, и вот он снова оказался внизу, с Лини, яростно двигающимся над ним. Все произошло в мгновение ока, не оставив ему ни единого шанса осознать происходящее. Иллюзионист чувствовал, как тело Фремине дрожит под ним. Он видел, как расширяются его зрачки, как он хватается за него. Ему нравилась эта власть, эта возможность управлять его чувствами. И он не собирался останавливаться. И, чувствуя, как нижний теряет контроль, лишь усилил темп. Он знал, что осталось совсем немного до того момента, когда они оба достигнут заветной цели. Он вложил всю свою страсть, всю свою энергию в каждое движение. Дайвер судорожно выдохнул, чувствуя, как жар внутри него достигает критической точки. — Лини… сейчас… — прохрипел он, едва слышно из-за грохота крови в ушах и собственных стонов. Лини, у которого и самого уже все плыло перед глазами, услышал его слова и сжал его еще крепче. Он почувствовал, как тело Фремине напряглось, и ответил ему тем же. Комнату наполнили стоны, бормотание и тяжелое дыхание. Внезапно Фремине вздрогнул всем телом, издав протяжный, надломленный стон. Лини ощутил, как его обжигает изнутри, и его самого накрыло волной блаженства. Он закричал, запрокинув голову, и рухнул на Фремине, обессиленный и опустошенный. В то время как мутные капельки спермы медленно стекали по животу, оставляя влажные дорожки на коже, Лини обнаружил неприятное ощущение под собой. Ровно через секунду до него дошло: ковер. Шерстяной, большой шерстяной ковёр. – Перформанс в стиле "сперма на ковре" – звучит довольно авангардно, не правда ли? – пробормотал Лини, не слезая с Фремине. Его голос звучал приглушенно, сквозь тяжелое дыхание. Он видел, как под ним трепещет податливое тело, все еще дрожащее от недавнего экстаза. Фремине кончил обильно, и сперма стекала по внутренней стороне бедер Лини, смешиваясь с его собственной; небольшая струйка сочилась из задницы. Он попытался приподняться, но Лини прижал его обратно, не давая возможности пошевелиться. Веснушки на щеках становятся особенно заметны на фоне розового сияния кожи; лоб влажный от тонкого слоя пота, который блестит, а небесные глаза выглядят влажными и немного припухшими от усталости и эмоций. Лини нежно убрал прядь волос с его лица и улыбнулся. – Думаю, мы только что дали ковру неплохой урок. И кровати тоже! – шумно выдохнул Лини, – В следующий раз будем использовать… гамак? Или, может быть… Но не успел Лини дорисовать картину их будущих акробатических упражнений, как Фремине растерянно и изумлённо посмотрел на него, перебивая: – В-во второй раз? Лини на мгновение замер, удивленно вскинув брови. Он, казалось, на мгновение забыл о неопытности Фремине, полностью увлеченный страстью. В его глазах мелькнула нежность, смешанная с легким смущением. Он не ожидал такой реакции, но она, безусловно, забавляла его. – Ох, Фремине… Неужели ты полагаешь, что одного раза достаточно, когда дело касается нас? – заявил обладатель пурпурных глаз, уткнувшись носом в нос, – Приключения, как известно, ждет за каждым поворотом, будь то мягкий ковер или кафельный пол. Он почувствовал, как Фремине задрожал в ответ, и услышал тихий стон, перемешанный с облегченным вздохом. Внезапно Лини прижали к себе в крепких объятиях, опустив голову ему в грудь. Лини на мгновение опешил от такой сильной реакции, но быстро расслабился, обнимая Фремине в ответ. Он почувствовал, как тепло тела согревает его, и как умиротворяюще бьется его сердце. Фремине сдавленно хмыкнул в грудь Лини, и тот почувствовал, как его грудь слегка намокла. Он не сразу понял, что происходит, пока Фремине не пробормотал что-то невнятное, переходящее в тихий смех. – Мне кажется, – наконец различил Лини сквозь его волосы, – мы только что довели ковер вместе с кроватью до самоубийства. Лини откинулся немного назад, чтобы заглянуть в глаза Фремине. Тот смотрел на него, слегка улыбаясь. Лини расхохотался в ответ, заражая Фремине своим весельем. Они лежали на полу, все еще связанные объятиями, и смеялись, как два идиота, только что совершившие дерзкое преступление против хорошего вкуса и домашнего уюта. Комната, еще недавно полная страсти и напряжения, теперь была пронизана легкостью и беззаботным смехом. Прекратив смеяться, Лини нежно провел рукой по спутанным волосам Фремине. – Кстати о ковре, тебе удобно? – спросил Лини с лукавой улыбкой, – Или, может, все-таки вернёмся к нашей старой подруге? Он кивнул в сторону бедной кровати, еле живой после их бурных игрищ. Как истинный джентльмен, он просто не мог допустить, чтобы его партнер остался без тщательно выверенной дозы нежности – примерно тонны две. Фремине поднял голову и посмотрел на Лини с хитрым прищуром. – Не знаю, не знаю, – протянул он, – Этот ковер оказался на удивление неплох. Может, просто полежим здесь еще немного? Он снова уткнулся лицом в грудь Лини, притворяясь, что засыпает. Лини тихонько прикрыл глаза, ощущая, как тело медленно расслабляется. Он чувствовал, как Фремине тихо посапывает у него на груди, благостно и тепло. В голове проносились обрывки фраз, вспышки воспоминаний о только что случившемся. Он улыбнулся, не открывая глаз. Надо будет в следующий раз проверить прочность гамака, а то еще рухнут вместе с ним… Лини хмыкнул, прижимая Фремине к себе крепче. – Ладно, ладно, уговорил, – пробормотал он. – Полежим немного. Но не думай, что я забыл про гамак! Он прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Тишина, нарушаемая лишь их ровным дыханием, казалась блаженной после бури страстей. Лини чувствовал усталость, приятную и обволакивающую, как мягкое одеяло. Он готов был пролежать так целую вечность, просто ощущая близость Фремине. За окнами начал моросить дождь, стуча по стеклу и крышам; капли на стекле рисовали мелкие линии их истории, пока ночь держала их в своей плавной ладони. Лини ещё крепче прижал Фремине к себе, ощущая, как тепло между ними снова разгорается. Фремине, уже начинающий засыпать и мирно тершийся о грудь иллюзиониста, дышал ровно и спокойно. Лини чуть наклонился и нежно поцеловал Фремине в лоб; мгновение было лёгким, как шёпот дождя за окном, и сон Фремине немного подпрыгнул улыбкой, вероятно, он видел во сне, как Лини пытается фокусами приготовить ужин. Ведь, в конце концов, романтика – это не всегда свечи и лепестки роз, иногда это просто… грязный, смятый ковер с дико скрепевшей кроватью и два идиота, не способные усидеть на месте.