Запах настоящего кофе

Фогги Нельсон был хорошим гражданином. Он каждый день вставал в 6:30 утра, пил предписанный Гидрой питательный раствор, просматривал обязательную новостную сводку и выходил на работу в юридическое бюро. Он уважал Гидру. Он верил Гидре. Он служил Гидре. Но где-то глубоко внутри, во влажных, плохо освещённых коридорах его разума, что-то гнило. Иногда он просыпался посреди ночи, запыхавшийся, с комом в горле. Ладонь болела, но он не мог вспомнить почему. Чей-то голос тянулся к нему из темноты – уверенный, спокойный, с лёгкой усмешкой в интонации. Фогги знал, что это кто-то близкий. Знал, что этот голос принадлежал кому-то, кого он… любил? Нет, он не был уверен в этом слове. Оно казалось неправильным, инородным, несуществующим в этом мире. Воздух не хотел входить в лёгкие. Грудь сдавило, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Простыни — мокрые, спутанные, словно верёвки, удерживающие его во сне. Пальцы дрожали, сжимались, цеплялись за воздух, будто искали опору. Но там не было ничего. Только пустота. Это случалось часто. Слишком часто, чтобы списать на бессонницу или переутомление. Они называли это "последствиями стресса", когда он обращался в больницу управления. Ему прописали таблетки, белые и безвкусные, и приказали пить в строго отведённое время. Только вот таблетки не помогали. Сны возвращались. И всегда одни и те же. Он замер, слушая гул крови в ушах. Тусклая комната выглядела выцветшей, безжизненной, как старая, переснятая слишком много раз фотография. За окном взвыли сирены — резкий, безжалостный звук разрывал тишину. Он знал, что это означало. Все знали. Но никто не спрашивал. Когда раздавались сирены, лучше было не выглядывать. Фогги всё равно смотрел. Вспышки. Картинки рвались, как перегорающая плёнка. Улицы, которых не существовало. Голоса, сливающиеся в гул, почти различимые, но ускользающие в последний момент. Запах кофе — настоящего, горячего, терпкого, как далёкое, но не стершееся воспоминание. Не того дешёвого суррогата, что разливали в металлические чашки для лояльных, а другого — живого, густого, насыщенного, пробуждающего. В этом запахе было что-то правильное. Настоящее. Как будто оно знало больше, чем он сам. Где-то там был смех. Он бил по вискам, оставляя болезненный след. Потом — стол. Обшарпанный, покрытый сетью мелких царапин и вмятин. Бумаги. Настоящие, не отчёты и доносы, а дела. Люди, судьбы, голоса, что когда-то имели значение. Напротив кто-то сидел, опираясь на трость. Улыбка — странная, упрямая, как вызов. "Мы не живем в справедливом мире, мы живем в этом. И я делаю все что в моих силах, чтобы сделать его лучше, Фогги" А Фогги тянулся, протягивал руку… И всё рассыпалось. Как всегда. В коридорах юридического отдела портреты Высших Лидеров Гидры смотрели на него безмолвными, мёртвыми глазами. Их лица должны были внушать уверенность, покой, стабильность. Фогги чувствовал только тошноту. Он был хорошим адвокатом. Всегда таким был. Это знание было внутри него, тёплое, укоренённое, как старая привычка, но лишённое деталей. Он знал, что когда-то верил в законы – в настоящие законы, а не те, что Гидра меняла каждую неделю. Теперь его работа заключалась в том, чтобы узаконивать уничтожение тех, кто не подчинялся. Протестанты. Их ловили и приводили к нему. Иногда они плакали. Иногда смеялись. Иногда смотрели на него с презрением – и это было хуже всего. В глазах некоторых он видел отражение собственного ужаса. Они знали, кем он был. Но он сам не знал. Он не считал их виноватыми. Ни один из них не выглядел так, будто заслуживал смертный приговор. Они были живыми, настоящими, с горящими глазами, со страхом и надеждой, и в этом было что-то болезненно неправильное. Но Гидра всегда права. Разве не так? На прошлой неделе один мужчина с разбитым лицом прошептал ему: — Ты друг Дьявола. Фогги не знал, что это значит. Дьявол… это была ересь. Дьявол – это хаос. Он верил в порядок. Но почему тогда сердце сжалось в груди, почему пальцы судорожно сжались в кулаки? Иногда, когда он смотрел в зеркало, ему казалось, что кто-то другой смотрит на него в ответ. Кто-то усталый, измученный. Кто-то, кто помнил. Днём он был правильным. Чёткие жесты, выверенные слова, безупречный вид. Он знал, когда кивать, когда соглашаться, когда молчать. Знал, как не выдать себя, как удержать руки спокойными, как заставить мысли не разбегаться. Но ночью… Ночью он сидел у окна, в полумраке своей комнаты, и чертил пальцем по запотевшему стеклу. Линии складывались в схемы, схемы в силуэты, но стоило моргнуть — и всё исчезало. Город, которого больше нет. Лица, расплывающиеся, будто стертые временем. Кривые очертания зданий, которых он не помнил, но знал, что когда-то бывал там. Он пытался ухватить ускользающую мысль, но память расползалась, оставляя только пустые контуры. Где-то в этих беспорядочных узорах было что-то важное. Ключ, разгадка, дверь в прошлое. Если бы только он знал, что именно ищет. И имя. Оно возвращалось снова и снова, просачиваясь в сны, пробивая глухую стену забвения. Мэтти. Кто он? Друг? Напарник? Последняя ниточка, за которую можно держаться в этом холодном, безликом мире? Сегодня он снова проснулся с этим именем на губах. Сидел у окна, смотрел в пустоту. Где-то вдалеке хлопнула дверь, взвыла сирена. Очередная зачистка. Очередная вычеркнутая строчка в отчёте. Он должен был помнить. Должен был быть кем-то другим. Но реальность давила, ломала, стирала границы. А пока у него оставались только сны. И имя, которое он повторял про себя шёпотом. Пока не забудет. Или пока его не заставят.