Цена образования

Семья Джона, вопреки ожиданиям, отнеслась к Шону доброжелательно: Джон много рассказывал о своём новом друге, и им было интересно с ним познакомиться. Мистер и миссис Грендалл также произвели на Шона приятное впечатление. Шон не считал себя сентиментальным, но всё же решил, что они красивая пара и, пожалуй, счастливы друг с другом по-настоящему, а не так как родители в семье у него самого. Мистер Грендалл оказался высоким, поджарым мужчиной с проседью в волосах и приятным, звучным голосом. Оказалось, Джон был во многом похож на него: и внешне, и чем-то в характере. Даже манера говорить была у них схожа. Разве что ростом Джон пошёл в маму: несмотря на разницу в возрасте всего в пару месяцев, Шон был куда выше и крепче, чем его друг. Проявив немного воображения, Шон с относительной лёгкостью представил себе, как может выглядеть Джон лет через десять, и в целом образ ему понравился. Миссис Грендалл оказалась слегка полновата, но, по мнению Шона, это её не портило. Аккуратно одетая, с ровным, будто она только что из парикмахерской, доходящим до плеч каре и уверенными, несколько резкими движениями, вначале она показалась Шону слишком жесткой, но после, когда он услышал, как она умеет шутить и смеяться, мнение изменилось. Действовали мистер и миссис Грендалл слаженно, одним фронтом, что также произвело должное впечатление. Адам, брат Джона, в этом году поступивший в университет и вернувшийся несколькими днями ранее встретить зимние праздники в кругу семьи, действительно собирался в поход с парой приятелей и был не против захватить с собой младшего брата и даже взять его друга при условии, что они не будут ныть и канючить. Услышав такое, Джон заявил, что непременно изведёт нытьём всех и каждого, и завязал с Адамом шуточную потасовку. Шон сам не понял, как не только присоединился к ней, но ещё и оказался в центре событий. Это было весело, шумно и до щемящего сердца по-домашнему. Как будто ему вдруг перепал кусочек чужого счастья. Шон отогнал эту мысль и постарался забыть о прошлом и раствориться в атмосфере. В конце концов, эти люди чрезвычайно добры к нему, и не их вина, что у него самого не было ничего подобного со своими родными. Как их отец, Адам был высоким и худым, но в остальном походил на маму. Те же жёсткие каштановые волосы, те же черты лица, та же уверенность и резкость в движениях. Пожалуй, в его исполнении кое-что смотрелось агрессивно, но, на взгляд Шона, в этом можно было уловить свой шарм. Время летело незаметно и слишком быстро. Почти целый день Джон знакомил Шона с членами своей семьи, каждый из которых задавал Шону много вопросов, ответы на которые порой приходилось едва ли не выдумывать, таскал по дому, объясняя, что и где у них есть и где чья комната, водил по прилежащему к дому участку и дальше по улицам, рассказывая о наиболее памятных для него местах и событиях, много шутил и несколько раз пробовал выспросить, что заставило Шона провести в интернате столько лишнего времени и не поцапался ли тот ещё с кем-нибудь. Но Шон, разумеется, не поддавался. Сделать вылазку на природу на два дня было решено следующим утром, и весь вечер был отведён на сборы. Сразу после ужина Джон выудил с чердака отцовский спальник, а также другие необходимые вещи, которых по понятным причинам у Шона не могло с собой быть, и торжественно вручил их другу: – Осталось только всё рассовать по рюкзаку. Комната Джона была на втором этаже. Небольшая, с косым потолком, сужающимся к полу с одной стороны, и приятным запахом дерева. На стенах висели постеры с музыкантами и коллажи с фрагментами британской авиации – Джон сделал их сам – над кроватью расположился настоящий, со слов Джона, ловец снов, который подросток купил в антикварной лавочке в позапрошлом году. Под потолком висел небольшой макет самолёта, очевидно, тоже собранный кем-то из семьи. Рядом с письменным столом, полностью заваленным частями ещё одного самолёта, красками и какими-то непонятными для Шона флакончиками, стояли книжный шкаф, тумба и огромный комод для вещей, в котором, по мнению Шона, можно было спокойно жить самому, и который, со слов Джона, лучше не открывать, потому как завален тот под завязку и есть риск, что что-нибудь свалится прямо на голову, если вовремя не отпрыгнуть. В целом, по мнению Шона, комната у Джона была уютной. Даже царивший в ней бардак казался ему приятным и располагающим. Кровать в комнате, разумеется, была одна, но Джон предложил стянуть матрас на пол, рядом сделать второй из лишних одеял, и обустроить в той стороне комнаты, где потолок к полу ближе всего, ночлег на двоих. Шону казалось, что он попал в другой мир. Куда более лучший и счастливый. Он понимал, что это не навсегда и что через несколько дней всё кончится, но не смог устоять против соблазна погрузиться в иллюзию целиком. Оставленные после порки следы ещё болели, но меньше и как раз той болью, к которой можно более-менее привыкнуть. И потому, когда пришло время переодеваться, он просто забыл о том, что Джон может обернуться и всё увидеть. Живя в одной комнате, они давно перестали стесняться друг друга, и хотя специально подсматривать за товарищем было не принято, время от времени такое происходило случайно. – Ого... Это вырвалось непроизвольно. Просто очень уж красочным – в прямом смысле слова – оказалось увиденное. Шон вздрогнул и почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Джон подошёл ближе. – Это и был твой секрет? – А ты бы стал о таком рассказывать? – борясь со стыдом, Шон бросил в сторону друга свирепый взгляд. Джон скосил глаза в сторону. – Тебе, может, и стал, – ответил он вполголоса, слегка пожимая плечами. – Их всех тоже… так, – добавил Шон. Отчего-то это казалось важным. – Ещё бы, – Джон хмыкнул. – Надеюсь, им было ещё больнее. Они погасили свет в комнате и устроились на своей импровизированной кровати. Игривое, беззаботное настроение само собой куда-то подевалось, и оба юноши стали серьёзными и сосредоточенными. Шон ничем не выказывал ни волнения, ни неловкости, но Джон непроизвольно улавливал их сам. Не зная, чем помочь и как утешить – да и имеет ли смысл утешать спустя столько дней? – он решил поделиться собственным опытом. – Меня однажды тоже пороли розгами, – глядя в потолок, сказал он полушёпотом. – Даже дважды… Ну, и отец ремнём иногда, но он обычно не сильно. Шон с недоверием посмотрел на него и спросил, что же тот натворил такого. И если насчёт школы ещё были варианты, то представить с ремнём в руках мистера Грендалла у Шона не получилось. По первому впечатлению – не такой он был человек. С другой стороны, и по мистеру Брауну никогда не скажешь, что он способен держать ученика за запястья, в то время как директор будет пороть того без всякой жалости. Джон тем временем повернулся в сторону Шона на бок. В глазах блеснули озорные искорки. – Самая сильная порка была за то, что измазал стул и мел препода супер-клеем. Прозрачным. И когда Биглз – ты его не знаешь, он уже не ведёт у нас – взял мел в руки… – юноша не смог сдержать смех и уткнулся в подушку. – Ты многое пропустил, что не учился тогда с нами, тебе стоило это увидеть! Представляя картинку, Шон не удержался и засмеялся в ответ, и Джон, ободрённый его реакцией, решил углубиться в подробности. Мистер Биглз был учителем по математике и геометрии, с извечно презрительным выражением на лице и такой же извечной нелюбовью к детям. Ученики часто подсмеивались над ним в отместку, из класса в класс про него ходили истории. Однажды он оставил Джона после занятий за то, что тот отвлекался на уроке, и заставил сто раз написать в тетради «Я больше никогда не буду вертеться во время занятий и стану послушным». Джон написал. Вышла ли сотня или всё-таки нет, он не стал пересчитывать, но несколько страниц были заполнены, и он решил, что этого будет более чем достаточно. Не будет же Биглз сидеть и пересчитывать строчки? Но вернувшийся преподаватель подвёл его ожидания и скрупулезно сосчитал каждое предложение. – Да здесь едва больше половины! – возмутился он, бросив тетрадь на парту, и заставил писать всё заново, с самого начала. Когда Джон, наконец, закончил и, убедившись, что надписей ровно сто, сдал тетрадь преподавателю, у него едва ли не дёргался глаз. Биглз, удовлетворённый произведённым эффектом, на этот раз не стал пересчитывать повторно и, наконец, позволил ученику выйти – вернее, выползти – из класса. Не желая так просто сдаваться, Джон в следующие же выходные наведался в хозяйственный магазин за супер-клеем, а позже, перед очередным уроком, проскользнул в кабинет и осуществил все необходимые приготовления. Когда мистер Биглз с намертво приклеенным к пальцам мелом сел на стул и больше не смог подняться, весь класс умер со смеху. Это было одним из самых ярких моментов всей их учебной жизни, и каждый желал не только насладиться им в полной мере, но и запомнить во всех деталях и сохранить их в памяти для потомков. Один из ребят, умевший рисовать, даже умудрился сделать пару набросков, которые позже ещё долго ходили из рук в руки, и один из которых до сих пор валялся в комнате Джона на память – утром он обещал показать его Шону, если тот напомнит. Прошло минут пять, прежде чем на гогот и улюлюканье прибежали другие преподаватели. История получилась фееричной. Одной из самых громких за десятилетие, если не больше. Так же, как Шона, Джона грозились исключить, но позже – не без усилий со стороны родителей и денежной компенсации пострадавшему Биглзу из их кармана – было решено сменить гнев на милость. Джон публично принёс извинения, сказал, что раскаивается в содеянном и пообещал что больше никогда, после чего был приговорён к месяцу внеурочных занятий по математике и порке розгами. Джону тогда было четырнадцать, и директор назначил максимум из возможного: по розге на каждый год, но порол его сам Биглз лично, и назначенные четырнадцать ударов показались подростку всеми тридцатью, если не больше. Это было не по правилам школы: наказывать ученика физически мог только директор, да и то под присмотром куратора. Но мистер Биглз настаивал, чтобы экзекуцию позволили провести именно ему. Говорил, Джон слишком виноват перед ним, и если ему не позволят наказать негодника лично, он будет вынужден настаивать на отчислении мальчика или даже подать на школу и семью Джона в суд. Посовещавшись и взвесив все за и против, родители Джона пошли навстречу чужой прихоти, да и директору подобный скандал был ни к чему: подорвать авторитет и репутацию частной английской школы в глазах общественности и потенциальных клиентов было уж слишком большой платой за соблюдение всех формальностей. Так Джона передали на расправу мистеру Биглзу, предварительно договорившись о том, что мистер Браун как куратор также будет присутствовать при проведении наказания, если сам Джон не станет возражать по этому поводу и не предпочтёт присутствие директора в качестве наблюдателя. Предчувствуя недоброе, Джон ухватился за куратора как утопающий за соломинку, и вскоре все они втроём оказались в той самой комнате с розгами. – Если бы не куратор, я уверен, он мог бы всыпать и больше назначенного. У меня тогда были такие же следы, как у тебя, примерно, – сказал Джон, и впервые за весь рассказ в его голосе появились грустные нотки. – А от директора ждать милосердия особо не пришлось бы, слишком уж я его тогда подвёл. А Биглз ещё порол так… Вспоминать страшно. А до этого дома за эту историю мне ещё всыпал отец. Конечно, Биглз это заметил и не оставил без комментариев… Джон на мгновенье закрыл глаза, и Шон не сразу понял, что тот пытается сморгнуть слёзы. – Он был ублюдком, – Шон пододвинулся ближе и стиснул ладонь Джона в своей. Вспоминать о случившемся было не так уж просто, как казалось Джону поначалу. Никогда прежде отец не наказывал его настолько сурово. И настолько свирепым, как в тот раз, Джон его тоже никогда не видел: ни до всей этой истории с мистером Биглзом, ни после. Разумеется, Джон понимал, что за подобный поступок его не похвалят, и признаваться в содеянном поначалу не собирался. Мистера Биглза ненавидели практически все, казалось бы, любой из учащихся мог сотворить с ним такой фокус. Но на деле весь класс прижали к стенке и выставили целый ряд ультиматумов вплоть до полного исключения всего класса или, на крайний случай, выписки огромных, непомерных штрафов всем, кто смеялся. К тому же сам мистер Биглз довольно быстро и безошибочно вычислил единственного виновника, и в какой-то момент продолжать отпираться стало просто-таки невозможным. На время, пока шло разбирательство, Джон был отстранён от занятий и на пару дней вернулся домой. В тот вечер в их семье разгорелся страшный скандал. Мать и отец Джона несколько часов кряду кричали и обвиняли друг друга. Джон отсиживался в комнате у брата – благо тот отпросился уже у своего куратора на сутки, – пока они выясняли отношения, и боялся даже нос высунуть. Сам себе он казался осужденным совершенно несправедливо и чувствовал себя чужим и ненужным, невинной жертвой, брошенной на растерзанье хищникам. – Директор с этим Биглзом уж постарались, всё им описали в красках, не поскупились. Мама с отцом весь вечер друг на друга орали, кто из них больше в моём таком воспитании виноват. Хорошо хоть брат мне не капал на мозги. Даже сказал, что забавно было бы ему всё это увидеть самому. Биглз и у него вёл математику, и он-то понимал меня. Говорил, что попробует объясниться с отцом и что я могу торчать в его комнате, сколько захочется, хотя обычно мне без отдельного приглашения входить не разрешалось. Но, так или иначе, покровительство Адама помогало Джону недолго. Выяснив всё между собой, родители братьев, очевидно, пришли к определённому выводу, и вскоре мистер Грендалл без стука вошёл в комнату Адама и, ухватив Джона за руку выше локтя, не церемонясь, выдернул того из кресла, в которое тот забился перед этим. – Папа, – Адам как умел пытался вести себя так, словно возникшая ситуация большое и досадное недоразумение, – ты только не горячись. Ладно? Я знаю этого Биглза, он тот ещё… – Адам! – мистер Грендалл оборвал его на полуслове и, не скрывая крайнего раздражения, посмотрел старшему сыну в глаза. – Заткнись, пожалуйста! Просто замолчи, и всё, если не хочешь, чтоб я счёл тебя за пособника! С этими словами мистер Грендалл потащил Джона в свой кабинет. – Никогда отец меня так не лупил, как тогда, – со вздохом сознался Джон. – Злой был, как дьявол. Никогда не видел его таким. Наговорил всякого – в жизнь не забуду... Шон осуждающе покачал головой: – Ни за что бы про него не подумал. Мне казалось, что он тебя любит. – Любить-то любит, – подтвердил Джон. – Но ты пойми, что для нашей семьи эта чёртова школа – буквально всё. Они без неё жизни не мыслят. У меня не то что брат её закончил, у меня её отец когда-то заканчивал. И дедушка по отцовской линии... Преемственность поколений, чтоб их всех чёрт побрал. Честно тебе скажу: перепугался я в тот вечер просто до смерти. И брат за меня тоже. Потому что и он отца таким не знал. Может, мне и не так больно было, как жутко. Во всяком случае, боли сейчас я не вспомню, а вот ужас – отчётливо. В ту ночь семейство Грендалл так и не легло спать. Когда отец втащил Джона в свой кабинет и закрыл дверь на ключ, все домочадцы поняли, что дело плохо. Но миссис Грендалл наотрез отказалась вмешиваться. Так и ответила старшему сыну, который искал в её лице понимания и хотел объяснить хотя бы ей, кто такой этот мистер Биглз, оделась и вышла во двор покурить. Сказала, чтобы пока всё не закончится, обратно её не звали ни под каким предлогом. А всё, что мог сделать Адам в одиночестве, так это торчать под дверью и слушать, как на Джона орёт отец и как Джон сквозь слёзы кричит ему в ответ какие-то оправдания, и как потом начинается самое жуткое, и Джон просит отца остановиться. Когда, наконец, всё закончилось, плакали все. И миссис Грендалл на улице, выкуривая третью сигарету подряд, и Адам, слонявшийся под дверью, и сам мистер Грендалл, и, конечно же, Джон, с которым к тому моменту приключилась истерика. Адам кое-как увёл его к себе в комнату, перед этим сказав отцу, что теперь он его ненавидит. А через несколько дней разбирательство в школе подошло к концу, и мистер Коссинсон вынес для Джона свой вердикт, отменяющий исключение из школы, и оказалось, что наказание – в том числе физическое – будет двойным, о чём вначале почему-то никто не подумал. Несмотря на то, что мистер и миссис Грендалл почти каждый день ездили в школу и уже извели на денежные компенсации средств больше, чем могло бы быть потрачено на всё обучение Джона за целый год, они были практически убеждены, что Джона отчислят. Всё, на что они реально рассчитывали – отсутствие записей в характеристике, с которыми едва ли в будущем Джон сможет попасть в какую-либо другую частную школу того же уровня, чтобы всё-таки получить хорошее образование. Когда же мистер Биглз назвал свои условия, на которые, пусть и не сразу, согласился и сам директор – готовый, впрочем, и на большее ради сохранения имени и репутации вверенной ему школы, – чете Грендаллов уже поздно было идти на попятную. Суда и официальных, многоплановых разбирательств не хотелось ни одной из сторон, и после некоторых попыток склонить Биглза к компромиссу, более лояльному для Джона, мистер и миссис Грендалл согласились на предложенные им требования. – Я потом долго не мог придти в себя. Всё время боялся, – поделился Джон с другом. – И отца, и учителей, и как будто бы вообще всех. Даже брата. Так странно было: делаю что-то или не делаю совсем ничего, может быть, даже лежу в постели, например, а внутри всё колотится. Отца за километр обходил, даже вниз не спускался, пока он не уйдёт на работу. Даже уже когда, вроде бы, и помирились... Долго так было, – Джон посмотрел на Шона в упор, что случалось не так уж и часто. – Знаю, о чём ты думаешь. Что наш с братом отец домашний тиран, а мать равнодушная сука, которой без разницы. Но это не так. Правда. – Равнодушная сука – это у меня, Джон, – ответил Шон и как-то невесело рассмеялся. – Хотя, в сравнении с моим же отцом, она ещё более-менее. Слабая только. Внутри, я имею в виду, не физически. Но об этом, пожалуй, как-нибудь в другой раз. А о вас я такого не думаю. Хотя... удивил, конечно. Я же думал, у вас всё всегда слава Богу. Сочувствую. В самом деле – сочувствую. Если бы со мной такое случилось, даже не знаю, что бы я сделал. Реально, не могу сейчас такое вообразить. Это была чистая правда. Откровенность друга Шона слегка ошарашила. Иногда они шушукались по вечерам, и иногда темы их разговоров вполне можно было назвать личными. Время от времени Джон что-нибудь спрашивал о семье Шона, и тот отвечал ему – впрочем, без особой на то охоты – или рассказывал что-нибудь из собственных приключений дворовой жизни неустроенных, никому не нужных подростков, с которыми в то время коротал дни. Джон слушал его во все уши и смотрел на него во все глаза, и казался Шону ещё совсем маленьким и неопытным. И вот уже Шон слушал о том, что ему говорил друг, и в голове не укладывалось, что эти славные и, казалось бы, во всём благополучные люди, носящие фамилию Грендалл, имеют такие секреты. Выходит, не такое уж это лёгкое дело иметь семью. Не то чтобы Шон думал, что проблемы есть только у него одного, но всё же мысль о том, что в каждой семье найдётся парочка крупных скелетов в шкафу, как-то не приходила ему в голову. – Ну, у нас дружная семья, если ты об этом, – отвечал Джон. – Случаются стычки, но не то чтобы очень часто. Обычно мы стараемся стоять друг за друга. И отец на самом деле редко нас бьёт. Что меня, что Адама – по пальцам пересчитать. А после того случая со мной и Биглзом ни разу больше не тронул. Ну и я тоже стараюсь не провоцировать... Мы с ним поговорили потом. Он тогда сам чуть не плакал. Обещал, что больше такого не повторится. Говорил, что не хотел меня так пугать и что сожалеет. Я его простил. Хотя что-то у нас с тех пор так и не наладилось до конца, как по мне. Не могу толком сейчас тебе объяснить. Вроде бы, общаемся как обычно и всё как всегда, и никто ничего не вспоминает... Но что-то где-то иногда свербит. Нет больше доверия, как раньше. Хоть я и стараюсь. Когда Джон вернулся домой после всех злоключений, то не был похож на себя, и оба родителя чувствовали за собой вину. Теперь они уже куда лучше понимали, кто такой мистер Биглз, и хотя поступок их младшего сына трудно было назвать хоть в какой-то мере приемлемым, сейчас бы они поступили иначе, если бы всё можно было отмотать назад. Мистер Грендалл и в самом деле страшно раскаивался и пробовал наладить общение хотя бы с Адамом, который по-прежнему видел в отце врага. В тот злополучный вечер всё происходящее шло на эмоциях, и теперь он и сам удивлялся, что позволил ярости настолько взять над собой верх. Джон тем временем отказывался идти на контакт и всячески избегал любого общения, запираясь у себя в комнате. Даже у брата не получалось его приободрить или хотя бы просто побыть с ним, а уж с братом Джон ладил отлично и всегда радовался, когда Адам первым проявлял к нему внимание. Прошло больше суток, прежде чем Адаму, наконец, удалось снова войти в доверие к брату, хотя причин, по которым тот избегал его, он так и не понял. Смекнув, что рано или поздно Джону понадобится сходить хотя бы в уборную и ему придётся выйти из комнаты, Адам упорно слонялся по коридору, в любой момент готовый сделать вид, что проходил мимо. И вот, когда Джон хотел было идти обратно к себе, они с Адамом как будто случайно столкнулись нос к носу. Ловя момент старший брат увёл его к себе в комнату под предлогом помочь ему собрать паззл с видом железной дороги, который купил ещё вчера специально для этого случая, и там уж они более-менее разговорились. С миссис Грендалл тоже понемногу наладилось. Мама есть мама: даже если она не права, её прощаешь. Сложнее всего оказалось помириться с сыном отцу. Было видно, что Джон его просто боится. Промаявшись ещё сутки, мистер Грендалл постучал в дверь комнаты Джона и попросил разрешения зайти. Джон сидел за столом, подложив на стул подушку, и что-то писал в тетрадь. Увидев отца, он тут же поднялся и бросил в его сторону настороженный взгляд. – Джон, – мистер Грендалл и сам заметно нервничал, не зная, как начать разговор и что делать. – Можно с тобой поговорить? – не дожидаясь ответа, мужчина прошёл вглубь комнаты и остановился в паре шагов от сына. – Джон, я пришёл извиниться. Прости меня. Я перед тобой очень виноват. Клянусь, что никогда не хотел так сильно тебя напугать. И... и чтобы всё вот так получилось, – мистер Грендалл закусил губу и поднял на Джона осторожный, виноватый взгляд. – Никогда не думал, что мы с тобой так поругаемся. Мне очень, очень жаль, Джонни, что это произошло. Я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя. Ты же мой сын, я вижу в тебе своё продолжение, свои черты, и мне так хочется, чтобы у тебя всё сложилось и было хорошо. Чтобы у тебя было хорошее образование, шанс занять своё место под солнцем... Когда нам с твоей мамой позвонили из школы, мы с ней боялись, что ты пустил под откос своё будущее, – мистер Грендалл замялся и вздохнул, подбирая слова. – Но мы не должны были... Я не должен был так с тобой поступать. Если бы можно было всё вернуть, уверяю, всё было бы иначе. Клянусь, что такого больше не повторится. Никогда. Говоря это, мистер Грендалл приблизился к сыну ещё поближе и взял его за руки. – Пожалуйста, не избегай меня. Я тебе не враг. Давай с тобой помиримся? Согласен? Джон, хлюпая носом, кивнул в ответ, и отец, у которого к тому времени у самого глаза были на мокром месте, притянул его к себе, чтобы обнять. Взъерошив Джону волосы, он поцеловал его в макушку, погладил по плечам и спине. – Я обещаю, что всё наладится, – сказал он Джону. – Вот увидишь. И этот ваш Биглз... Мы с мамой очень жалеем, что не захотели выслушать вас с братом. Кое в чём вы тогда были правы. В тот вечер чета Грендаллов наконец-то снова устроила семейный отдых, проводя время за игрой в фишки, вознёй с игрушечной железной дорогой и поеданием черничного пирога. О том, что было, никто из них старался не вспоминать. – Я вот своих детей, если они у меня когда-нибудь будут, ни разу не выпорю, веришь? – спросил Джон у Шона и шумно потянул носом воздух. – И никому, вроде всяких Биглзов, этого тем более не позволю. Буду всё им объяснять словами. А если они всё равно натворят что-нибудь, то и ладно. Когда ещё это делать, если не в детстве, правда? Шон пожал плечами и ничего не ответил. Пожалуй, ему не особо хотелось обзаводиться детьми и решать все эти вопросы с частными школами и наказаниями. Да и в целом семья уже не казалась ему таким благом, как всего пару часов назад, когда миссис Грендалл накрывала ужин, а мистер Грендалл с искренним интересом расспрашивал Адама о студенческой жизни. – Потом, когда я снова вернулся в школу, были внеурочные пытки с Биглзом после занятий, – продолжил Джон. – Шон, ты попал в точку: ублюдок из него ещё тот. Но там не срослось. Ребята его возненавидели. Да и куратор, и мои родители, все уже объединились против него, если говорить как есть. С неделю – может, чуть больше – он потерпел, а потом свалил куда-то в другое место. Я на этих его дополнительных занятиях и был-то всего два раза. Обычно физические наказания назначали на пятницу, чтобы у провинившегося ученика было время прийти в себя за выходные, и тот раз для Джона не стал исключением. Правда, вернулся он в школу после случившегося только через неделю, за которую многое изменилось. Теперь уже родные Джона угрожали мистеру Биглзу судом, а мистер Коссинсонс хватался за голову и втихаря выпивал на рабочем месте. Кто был прав, а кто виноват – на тот момент это заботило его уже во вторую очередь: ученики приходили и уходили, а вот репутация могла подпортиться на многие десятилетия. Случись такое ещё хотя бы двадцать лет назад, и думать бы нечего, забылось бы на третий день, но сейчас права учащихся и якобы жестокое с ними обращение – вполне себе основание для многих проверок и разбирательств, после которых статус учебного заведения наверняка очень серьёзно пострадает. А это грозит оттоком учащихся, падением в рейтингах и – в самом из самых худших случаев – даже временным закрытием школы. А это, так или иначе, будет закатом уже лично его карьеры. Так, поразмыслив над ситуацией и попутно опустошив несколько бутылок виски, мистер Коссинсонс вызвал мистера Биглза к себе и предложил ему лучший из вариантов, какой только смог подобрать за это время – написать увольнительную по собственному желанию. Мистер Биглз согласился не сразу. Мысль о том, что какой-то мальчишка всё-таки переиграл его, противно скребла по его честолюбию, и так просто сдаваться он не собирался. Но после разговора с директором пришлось нехотя признать, что такой вариант в той или иной степени смог бы устроить всех. Сам Биглз уйдёт с вполне приличными рекомендациями – как к преподавателю математики никаких нареканий со стороны учебного заведения к нему нет – и совершенно спокойно сможет найти себе место учителя в любой из других частных школ страны. Мистер Коссинсонс спасёт свою репутацию и репутацию самой школы, а также удовлетворит требования семьи Грендалл, которые в этом случае тоже откажутся от каких-либо дальнейших претензий, и дело о том, кто, что и кому всё-таки должен, и кто перед кем больше виноват, просто замнётся. Кроме того, выплаченная Грендаллами денежная компенсация продолжала приятно греть карман мистера Биглза, и по большому счёту ему было не на что жаловаться: от возникшей ситуации он и так уже получил всё, что мог, и в целом был вовсе не так уж против поменять место работы. – А потом вместо Биглза пришёл мистер Адамс, – переключившись на нынешнего преподавателя, Джон немного приободрился. – Мы с Адамсом почти сразу поладили. Спросил, за что я наказан торчать у него в кабинете по полдня, и я рассказал. Думал, рассердится, а он засмеялся. Представляешь? Шон подтвердил, что это хорошо. Так уж вышло, что одной из главных заслуг мистера Адамса было умение находить с учениками общий язык. Он действительно засмеялся, когда Джон в общих чертах поведал ему о своей незадаче. Не потому что одобрял подобное, скорее, догадывался, что парень получил достаточно, чтобы больше за свершённое его не попрекали, кроме того, учительский опыт подсказывал, что всегда лучше расположить ученика к себе, чем держать его в страхе или смятении. Так, за оставшиеся три недели внеурочных занятий Джон прилично подтянул математику, научился решать сложные геометрические задачи и усвоил, что не все, кто любит формулы и цифры, всенепременно злобные и жестокие. – Ну, а до этого пороли ещё за то, что сбежал с ребятами пошататься ночью по городу. В итоге прилетело по семь розог каждому. И ведь поймали нас так глупо, ты бы видел! Мы уже возвращались обратно, и так совпало, что охранник как раз проходил мимо и нас заметил. Мелкие мы тогда ещё были, лет по двенадцать, вот и попались по своей же неопытности. Но дома из-за этого большого скандала не было. Родители, конечно, не похвалили, но трагедию разводить не стали, сказали только, чтобы больше такого не было. А Адам надо мной посмеялся и обозвал салагой. Джон ухмыльнулся и снова посмотрел на Шона. – А сколько прилетело тебе? – Восемнадцать. Ещё утром Шон был уверен, что не признается в случившемся никому, но сейчас пережитое неожиданно потеряло часть своего значения и стало просто очередным эпизодом из жизни. Джон тихонько присвистнул. – Прилично. – Мне хватило, это уж точно, – Шон невесело засмеялся. – Странно, что так много дали: максимальная цифра из вообще допустимого. А шестнадцатилетним, вроде, больше шестнадцати никогда и не назначают... Изменили правила? – Не знаю, – Шон пожал плечами и нахмурился: весь этот разговор снова начинал его напрягать. – У меня было восемнадцать, помню это очень отчётливо. – Английское воспитание, – Джон сел на колени и, дружески ткнув Шона в плечо, заговорил наставительным тоном, пародируя некого сноба. – Гордись и становись джентльменом в лучших традициях многовекового опыта своей великой, непобедимой страны. Они засмеялись, и Шон потянул его за руки, опрокидывая на импровизированную кровать. Какое-то время они просто дурачились. А потом в дверь постучал Адам, чья комната находилась прямо под ними, и сказал, что если они прямо сейчас, сию секунду, не заткнутся к чёртовой матери и не дадут ему нормально выспаться, он оставит их дома и никуда не возьмёт даже под дулом пистолета. И этот аргумент показался юношам достаточно убедительным, чтобы пихнуть друг друга в последний раз и, наконец, постараться заснуть.