Люди любят

Асфальт под колесами «Импалы» был чистым и блестящим от дождя. Дин Винчестер медленно объезжал очередной сонный городок, где-то в Небраске, кажется. Или в Айове. Какая, в сущности, разница? Окна были приоткрыты, и теплый весенний воздух ласкал его лицо, задувая в воротник расстегнутой рубашки. В баре всего пару часов назад он улыбался симпатичной официантке, кивал на шутки местного завсегдатая, заплатил, правда, с левой карты. Он был очень милым. Он всем нравился. Он вообще умел нравиться, когда хотел, особенно девочкам; и парням вроде него самого. Он знал, как надо, как будто бы с рождения, или с того момента, когда впервые осознал себя — собой. Он знал, когда улыбнуться, когда пошутить, а когда — промолчать. Он даже звучал почти искренне, когда сочувствовал чужой беде, такой смехотворной на фоне того, что видел он. Он не хамил, если не готов был подраться, и не лез в драку, если мог без этого обойтись. Это были, в целом, простые правила: кодекс выживальщика среди людей. Он припомнил лицо продавца в придорожной стекляшке, у которого они купили орешков, пива, мясных чипсов — навязчивого, болтливого, с глупой шуткой про дорогу и легкую добычу из автостопщиц. Сэм фыркнул, а Дин лишь покачал головой, сказав: «Бывает». Ему хотелось приложить продавца о кассу так, чтобы у того изо рта зубы вытекли вместе с кровью, но не стал. Старший брат должен быть разумным. Сэм в отеле, уставившись в экран ноутбука, строил теории, основанные на каких-то древних текстах и логических цепочках. Дин еще мог с ним поспорить, но в этот раз ему даже говорить не хотелось, поэтому он просто кивал. Какая разница, кто прав, если в итоге все равно придется идти и убивать монстра? Мнение Сэма и мнение Бобби значило для него многое, но в груди у него словно открылась дыра, в которую засосало всю жизнь, всю радость, все счастье. Только я никого не люблю. Слова повисли в воздухе, и Дину стало неприятно. Он подумал о тех, кого спас. О сотнях незнакомцев, чьи жизни он сохранил ценой своих шрамов, своей крови, своих бессонных ночей. Он делал это, потому что это было правильно. Потому что так было надо. Потому что если не он, то кто же? Из долга. Из привычки. Из той искры человечности, которую не успел вытрясти из него отец. Но не из любви. Дин никому не помогал из любви — ни к миру, ни к людям. Он не чувствовал той связующей нити, что, казалось, должна была тянуться от него к каждому спасенному. Они уходили, благодаря его, плакали от счастья, а он мужественно кивал в ответ, а внутри была пустота. Кто он? Ополченец, выполняющий свою работу. Механик, чинящий сломанный мир. Любовь Дин приберегал для Сэма. Упрямого, умного, ради которого он спустился бы в Ад еще раз, если бы пришлось. Любовь была для Бобби — грубого, ворчливого, заботливого. Их круг общения был тесным, как камера смертника. Кое-кто, впрочем, стоял за кругом и смотрел на Дина сияющими от света глазами, и от этого взгляда у Дина начинало болеть сердце. Он стал на бензоколонке, вышел, открыл лючок топливного бака, взял заправочный пистолет. Для пустой оболочки, которой чувствовал себя Дин, он даже слишком хорошо знал, что делать, продолжая изображать жизнь, пусть даже и по привычке. На парковке у входа в мини-маркет притормозила машина, из которой выскочил парень с огромным букетом подвявших красных роз, перевязанных розовой лентой. Он поправил прическу, посмотрел на часы, потом – на распахнувшиеся двери мини-маркета. Через минуту из них выбежала девушка; он выскочил ей навстречу, и они обнялись, смеясь. Дин фыркнул, откручивая пистолет от горловины бензобака. Как будто целый год не виделись, хотя наверняка виделись еще вчера. Все, чего они по-настоящему хотят — это потрахаться, а этот веник из цветов и дурацкая улыбка — всего лишь брачный танец двух глухарей. Он поймал на себе взгляд парня с цветами и заставил себя одобрительно кивнуть. «Удачной охоты, или вроде того», — подумал он равнодушно. Объезжая город, он застрял на перекрестке. Прямо перед ним, в панорамном окне итальянского ресторана, сидела идеальная американская семья: отец в рубашке-поло, мать с лакированной укладкой, двое белокурых детей, которые не размазывали кетчуп по столу, а аккуратно ели пиццу. Он представил их дом: чистый, пахнущий полиролем. Сервант с парадной посудой, который достают раз в год, чтобы похвастаться перед такими же, как они. Они покупают французский коньяк, который не умеют пить, и торты с безвкусным кремом; они играют в жизнь, как в монополию: ипотека, машина, отпуск пару раз в год. Самое страшное, что он чувствовал, глядя на них, — не презрение, а острое понимание, что эта жизнь никогда не будет его. Он останется тенью за стеклом, голодным наблюдателем из мира вечной ночи, и даже полуденное солнце не могло его ни осветить, ни согреть. Проезжая мимо городского парка, он увидел стайки бегунов в ярких лосинах, с бутылками воды в руках. Лица красные, потные, полные странной решимости. Он снисходительно усмехнулся. Качают мышцы, тянут резинки, бегут к своей выдуманной финишной линии. Они думают, что накачанные задницы и подтянутое тело — это щит. Щит от чего? От старости? От неуверенности в себе? От настоящих монстров не убежишь на беговой дорожке. Никакая растяжка не спасет от демона, выламывающего твои суставы, никакое кардио не поможет уйти от Мрачного Жнеца, который не бегает, но все равно оказывается быстрее всех. Дин отвернулся и вздохнул, комкая в руке пластиковый стаканчик с кофе. По тротуару, прихрамывая, шла старушка в стеганом пальто, а впереди нее на тонком поводке семенил ухоженный пудель. Собака присела, и старушка, скривившись, надела на руку маленький черный пакетик, готовясь сгрести в него дымящуюся кучку. Дину стало дурно. Он прибавил газу, чтобы скорее оторваться от бабок и какашек. Отвращение к собакам сидело в нем с детства, с тех самых пор, когда бродячие псы в тех городках, куда заносило их с отцом, рычали на него из-под мусорных баков. Но после адских псов эта детская неприязнь превратилась в настоящую, животную ненависть. «Какой смысл? — думал он, глядя в зеркало заднего вида на сгорбленную фигурку. — Какой смысл заводить себе блохастую, слюнявую игрушку, чтобы каждое утро в любую погоду выходить на улицу и подбирать за ней говно?» Это казалось ему верхом идиотизма, добровольным рабством, прикрытым сентиментальными сказками о преданности. Какая преданность? Собака предана тому, кто ее кормит. Это примитивный инстинкт. А люди… люди тратят на это свои силы, время, деньги. Убирают дерьмо. Добровольно. «Импала» с тихим ворчанием закатилась на парковку мотеля и замерла. В окне их номера горел свет. Сэм, наверное, все еще сидел за ноутбуком или читал одну из своих толстенных книг. Обычный вечер, мирный, спокойный даже. Дин не выключил двигатель. Он положил голову на прохладный руль и закрыл глаза. Затылок гудел от усталости, а в висках пульсировала мигрень и имя. Кастиэль. Он не отвечал. Ни на молитвы, произнесенные шепотом, или те, которые Дин в ярости кричал в небо. Ни на сообщения — короткие, грубые, за которыми скрывалась нарастающая паника. Мир вокруг был наполнен какими-то дурацкими бабочками и розовыми пони, а он сидел здесь, не зная самого главного. Жив ли его ангел. Цел ли. Счастлив ли? Он представил, что сказал бы Сэм, если бы узнал, какие мысли крутятся у него в голове. Дин никогда еще не разговаривал с ним об этом, ну, что ему нравились не только девочки. Но ладно, если бы просто «нравились», он же... Он ведь… Ладони у Дина стали влажными. Он с силой вытер их об джинсы, похлопал себя по груди, чтобы высушить наверняка. Он чувствовал себя самозванцем. Притворщиком, который изображает из себя часть этого простого, понятного мира с мотелями и пиццей, в то время как внутри у него все разваливалось из-за отсутствия одного-единственного челове… серафима. Он поднял взгляд, готовый обреченно посмотреть в глаза своему отражению, но Дина там не было. В отражении, на заднем сиденье, прямо за ним, сидел он. Синие-синие глаза, полные немой вины, смотрели на него из-под треугольником сложенных бровей. Дину показалось, что у него сердце остановится. Адреналин ударил в виски. Он резко развернулся, хватаясь рукой за спинку сиденья так, что костяшки пальцев побелели. Кастиэль сидел, вжавшись в угол, словно только что материализовался и сам был напуган этим. Он молчал, не решаясь ни начать разговор, ни исчезнуть. Но это уже было неважно. Секунда — и Дин перегнулся через сиденье, вцепился в Кастиэля так, что его тренч затрещал по всем швам, и притянул его к себе. Он поцеловал его испуганно, отчаянно, со вкусом злости, страха и той самой невыносимой тоски, которая гоняла его по городу весь день. В этот раз Кастиэль ответил ему. Его пальцы впились в спину Дина, безжалостно комкая фланелевую рубашку, притягивая его ближе, отвечая с той же страстью и облегчением, словно Кастиэль прожил тысячи лет — вернее, нет, прождал тысячи лет в бесконечной райской очереди, — ради этого, одного-единственного момента. В машине было тесно, пахло бензином, кожей и чем-то неземным, что всегда витало вокруг Каса и все стены, которые Дин Винчестер возвел вокруг себя, упали разом. Вы думали, люди не любят? Пальцы Дина впились в волосы Кастиэля, запутались в них, там и остались. Кастиэль вздохнул ему в губы, и этот вздох был похож на мольбу о прощении. Не угадали… Люди любят, да еще как!