Вдох

      В висках у Саши отдавалась тупая, назойливая боль, а в груди будто осколки стекла - каждый вдох причинял страдание. Он не испытывал страха перед человеком, который когда-то его сломал, скорее, был ошеломлён и подавлен тяжестью открывшихся фактов, которые впивались в душу словно раскалённые иглы. Мысли о том, почему парень ничего не рассказал, беспощадно сталкивались друг с другом, причиняя почти физическую боль. — Стой, погоди, - нервный, срывающийся смешок, больше похожий на стон, сорвался с его губ. - Я... я не могу... Я запутался. Голова идёт кругом... Я даже не знаю, с какого вопроса начать...       Вадик не смог поднять взгляд на эти ясные, полные смятения глаза, в которых читалась настоящая мука. Он чувствовал тяжкий гнёт вины, леденящий страх и ноющую боль, разрывающую грудь изнутри. Медленно, почти несмело, он потянулся за рукой парня и, сомкнув их ладони в замок, просто стоял, уставившись на сцепленные пальцы. Он явно находился сейчас в другом, далёком и безрадостном мире, полном страданий.       Белокурый парень, ещё не успев осмыслить его действия, почувствовал от пальцев, сжавших его ладонь, лёгкую дрожь и ледяной холод. Но, переведя взгляд с их рук на лицо парня, он заметил на его губах кривую, безрадостную улыбку, в которой читалась настоящая боль. — Прости... - голос Вадика был тихим, прерывистым. - Я... я не знал как... Боялся... Обязательно бы сказал. Когда мы... - Он не смог договорить, сжав губы, которые предательски задрожали. Перехватило дыхание, в горле встал горячий, тугой ком.       Оба думали о доверии, которое оказалось хрупким, как стекло. О любви, которая, казалось, уже была так близка, но теперь ускользала, оставляя во рту вкус пепла. В горле першило, а грудь разрывало от боли, которую невозможно было выразить словами. В эти минуты они чувствовали себя абсолютно одинокими, потерянным и разбитым. Вадик кусал губы до крови, пытаясь сдержать эмоции, но они прорывались наружу от осознания того, как сильно он, сам того не желая, причинил боль тому, кого любил больше всего на свете. Его тело выло от горя, сотрясаясь в немом отчаянии, в ушах стоял оглушительный звон - звук рушащегося мира, который он сам и разрушил. — Идиот... - прошептал Саша, и в этом слове была такая боль, что сердце сжималось от тоски. — Да... - Вадик безропотно кивнул, всё ещё не в силах поднять на него глаза. - Ты прав. Я полный идиот. Я просто... думал, что так будет лучше. Лучше, что ты ничего не знаешь... - его голос сорвался на последних словах. — Я... я полный идиот. Не знаю, верить тебе или нет, - Саша медленно, но решительно выдернул руку из его слабеющих пальцев. Чувство опустошения было оглушительным, словно его предали самым жестоким образом. - Мне нужно побыть одному.       Выйдя в коридор, Саша кое-как натянул ботинки и выскользнул в подъезд. Воздух здесь был прохладным и спёртым, пропахшим плесенью и остывшим пеплом. Взгляд сам нашёл на лестничной площадке грязный, низко расположенный подоконник. Забравшись на него, Саша уставился в заляпанное окно. Погода за стеклом идеально соответствовала его настроению: плыли серые, рваные тучи, моросил тоскливый дождик. Капли гипнотизировали взгляд, стекая по стеклу, оставляя за собой извилистые, мокрые следы, похожие на следы слёз. На подоконнике валялось с десяток окурков, а в углу, напротив его ног, притулилась слегка помятая пачка «Парламента». В ней ждали три одинокие сигареты. Видимо, кто-то её забыл. Он вытащил одну, зажал между пальцев, покатал, ощущая шершавость бумаги. Рука сама потянулась поднести её ко рту. На губах он почувствовал привкус табака и чужой солёности. Он не курил с того самого раза, когда сбежал из дома. Тогда какой-то незнакомец угостил его сигаретой и просто молча посидел с ним рядом. С тех пор он больше не пробовал. Курение явно не было его привычкой. Но сейчас отчаянно хотелось затянуться до головокружения, до тошноты, до полного забвения, чтобы хоть как-то заглушить душевную боль. Он начал шарить по карманам в поисках зажигалки. Хотя откуда ей там взяться? Но вдруг что-нибудь, что даст огонёк или искру, окажется у него.       Внезапно раздалось эхо запирающейся двери с верхнего этажа и быстрые, торопливые шаги, спускающиеся вниз. «Видимо, опаздывает», - мелькнула у Саши мысль. Шаги приближались. И вот, человека уже можно было разглядеть - высокого, сосредоточенного, уткнувшегося в телефон, словно ему писала какая-нибудь крупная компания, предлагая высокую должность. Но увы, это явно было что-то другое, потому что, заметив боковым зрением парня с пепельными волосами, незнакомец замедлил шаг. Его взгляд скользнул по фигуре, бесцельно шарящей по карманам, и, заметив не зажжённую сигарету в губах, догадаться о сути поисков было нетрудно. Мужчина молча подошёл, протянул ему картонную пачку спичек. И, ничего не сказав, лишь коротко улыбнулся, развернулся и побежал дальше вниз. Осознание случившегося дошло не сразу, но Саша успел крикнуть «спасибо» в спину, прямо перед тем, как внизу грохнула дверь подъезда.       Он зажёг спичку, прикурил сигарету по памяти, как делал «тогда», той ночью. Сейчас всё ощущалось иначе. Не было ни тошноты, ни надсадного кашля. Было лишь слабое, путающее голову головокружение, которое приносило странный, туманный кайф. Тело постепенно расслаблялось, погружаясь в тягучую апатию. Мысли улетали прочь так же легко, как и сизый дым. Думать о чём-либо просто не хотелось, ведь каждая мысль причиняла невыносимую боль.

***

      Тем временем в квартире, на холодном кафельном полу, съёжившись и прижавшись затылком к стенке, сидел Вадик. Его глаза, широко открытые и невидящие, упирались в одну точку. Казалось, он застыл, окаменел. Весь его мир сузился до двух вещей. Первая, самая важная и мучительная - это ссора с Сашей, которую уже никак нельзя было игнорировать. Он слишком долго шёл к этому, чтобы всё разрушить в один миг. Вторая - мама. Эту проблему нужно было решить как можно скорее, до того рокового телефонного звонка.       В прошлом Вадик уже получал «наказание» за подобное, и он с болезненной ясностью представлял, каким оно будет на этот раз. От этих воспоминаний его бросало в дрожь, мешая сосредоточиться на поиске решения. На автомате, пытаясь заглушить панику, он начал считать. Губы беззвучно шевелились, повторяя знакомый ритуал: «Один... два... три...» - но даже это не могло заглушить душевную боль, разрывающую его на части.