Вдох

      Саша не просто вышел из квартиры - он вырвался, переполненный яростью на Вадима. Дверь захлопнулась с такой силой, что со стен посыпалась штукатурка, разбиваясь о пол и превращаясь в песок. Листья плюща, расползшегося по потолку и стенам, дрогнули, и некоторые, уже засохшие, упали.       Парень вышел на улицу, и его сразу обдало порывом холодного осеннего ветра. Он инстинктивно съёжился и тут же, к своему удивлению, поймал мысль: «Хорошо, что не снял куртку...». Но это мимолётное облегчение тут же потонуло в накатывающей апатии. И вот он уже бредёт по тротуару, и одиночество кажется таким тоскливым и привычным. Ведь все эти два года они как будто вместе, а как будто и сами по себе. Или Саше так кажется, и нужно просто сделать перерыв? Трудно соображать, когда всё внутри перекошено от злости и обиды.       Пальцы сжимали пакетик с белой пылью в кармане куртки. Не было цели или желания делать из этого привычку, но коллеги из кафе насильно втюхали. Саша не хотел терять с ними хорошие отношения и решил попробовать. Потом ещё и ещё. Казалось бы, всего пару раз, а уже не можешь жить без этого. Пересохшее горло, уже предвкушавшее вкус вещества, судорожно сжалось. На языке встал горький химический привкус, и слюна мгновенно наполнила рот, как перед рвотой. Он сглотнул. Нервные пальцы начали рвать полиэтилен, на лбу выступил пот. И вот... крик подростков у подъезда прервал эти мучительные метания.       Рука вынулась из кармана с решением «не сегодня», и Саша вернулся в подъезд, вскарабкавшись на своё старое, засиженное место на лестничной клетке. Оно напоминало тот самый подоконник во время их первой ссоры, случившейся два года назад. Это в каком-то роде стало традицией - сидеть в подъезде, смотреть на пыльную раму окна в никуда, вдыхать успокаивающий запах пыли и сырости.       Пачка недавно купленных сигарет уже сжималась в ладони, и первая оказалась во рту. Чиркнув спичкой, он затянулся. Лёгкий ядовитый дым полился тонкой струйкой вверх, слегка подрагивая от дрожи в руках. Сжатые в кулаки, они сдерживались, чтобы не принять дозу. Внутренний раздражённый монолог подогревал порыв: «Снова. Снова ложь и фальшивая улыбка. Почему я снова чувствую это жалкое одиночество? Какого хрена: я ему изливаю душу, а он мне - «всё в порядке»? Почему он считает меня идиотом? Надоело, блять, быть таким жалким!»       Перед глазами пронеслись обрывки воспоминаний: пустые взгляды, затянувшееся молчание, улыбка в самый неожиданный момент и та самая пощёчина самому себе в ночной тьме кухни. И всегда он был один - молчал. Будто находился не здесь, а в пучине собственного сознания.       «Почему я раньше не обращал на это внимания? Может, я что-то не так сделал?» - Он поджал ноги под себя, затушил окурок о подоконник и продолжил смотреть вдаль, обдумывая, что же делать теперь.       Вадик, стоявший у раковины в ванной, был не в силах смотреть на себя в зеркало после такого позора. Пусть его увидел бы кто угодно, хоть Макс, который потом будет стебаться весь год, но только не Саша. Сейчас как никогда было противно от самого себя - ногти впивались в край раковины, загибаясь в неестественную сторону. Удушающий ком в горле сбивал дыхание; на мгновение Вадику показалось, что он забыл, как дышать. Рвотный рефлекс на самого себя сжимал сердце до боли. Каждым нервом он чувствовал покалывание от одежды. Зуд был невыносим. Он сорвал футболку и швырнул куда-то в сторону. Сломанные ногти теперь царапали кожу на спине, оставляя красные следы. Он ощущал, как ледяные капли с его лица медленно стекают по щекам и шее, раздражая ещё сильнее, и, падая вниз, звонко ударялись о кафель, доводя и так неистовую голову до безумия.       Он вышел из ванной в надежде увидеть свою любимую спасительную белую макушку, чтобы встать перед ним на колени и извиниться за всё. Но вместо этого перед ним было только их зелёное царство, построенное вместе. Отчаяние парня погрузило комнату во мрак, превращая её не в сад, а в старый, сгоревший дотла лес. Невольно его губы начали отсчитывать цифры от одного до десяти. Это повторялось по кругу и замерло лишь на секунду, когда Вадик краем глаза увидел белый цветок гардении, который во мраке отражал яркий свет луны. Уголки губ слегка приподнялись, как только пришла одна мысль, затмившая недавний беспорядок в голове. «Они и вправду похожи. Такие же белые, хрупкие и невероятно стойкие», - подумал он о Саше, слегка поглаживая нежные лепестки. — Ты, наверное, пить хочешь, - обратился он к гардении, но забота мысленно была адресована не ей, а человеку, который нравился до глубины души.       Придя с кухни со стаканом воды, он вновь смотрел на белоснежные лепестки - и поперёк горла снова встал тугой узел паники, перекрывающий кислород и вызывающий тошноту. Что с ним происходит, он тоже не знал. Он просто смотрел на цветок, пытаясь откашляться от странного воздуха, не дававшего вздохнуть полной грудью. Стакан выскользнул из рук и, упав на пол, разбился. Вода растеклась, заливая каждую щель. Вадик перевёл взгляд на ноги, но не унимавшийся кашель заставил его отшатнуться, наступив на ещё больше осколков. Стекло проникало в стопы, и с каждым движением вдавливалось всё глубже, разрезая кожу сильнее. Частички, попавшие на лодыжку, заставляли кровь растекаться по всей конечности, перетекая на пол. Она смешалась с водой, создавая симбиоз паники и бессилия. Не смея отвести взгляд от этой картины, Вадик присел на корточки и, глядя на своё отражение в луже, потихоньку смог усмирить кашель.       В затылке мучительно закололо - это случалось довольно часто, и парень, казалось бы, должен был уже привыкнуть, но сейчас боль была слишком жестокой. Даже раны от осколков забылись на этом фоне. Перед глазами начали проноситься вспышки воспоминаний. Холодное кожаное кресло, запах аптечки и спирта, голос... Знакомый настолько, что вызывал страх, скручивающий живот. Слова были ласковыми, с нежной интонацией, а мужчина в белом халате казался добрым и вечно гладил Вадима по голове, переплетая его непослушные волосы в своих пальцах. И каждый раз с улыбкой приговаривал: «Это ненормально, Вадим. Ты больной. Это нужно исправить». Это был не разговор. Это была процедура. Острые иглы шприцев вводились под кожу так часто, что оставались шрамы в виде точек. Эта добродушность начинала пугать, и когда мальчик пытался сопротивляться или ловил паническую атаку, не давая провести «лечение», голос говорил: «Вадим, мальчик мой, напряги, пожалуйста, руку и считай от одного до десяти». Скрип входной двери раздался в казалось бы пустой квартире, где только шелест листьев, развивавшихся на ветру от сквозняка из открытого окна, создавал подобие жизни. Саша вернулся. Не потому что простил, а потому что понял - бежать некуда. Это его дом тоже. Парень разделся и первым делом зашёл в ванную проверить, стоит ли там до сих пор Вадик. Никого не обнаружив, он зашёл на кухню, на которой тоже было пусто. Но тот точно не мог выйти из дома, ведь Саша просидел всё это время на подоконнике в подъезде. Остался последний вариант - комната. Подойдя к косяку, он увидел сгорбленную спину, сидящую на полу, которая вздрогнула, отреагировав на его тень в проёме. Белокурый парень перевёл взгляд с Вадика на пол, заметив лужу, осколки и кровь... Эта картина привела его в беспокойство, он не мог осмыслить всё до конца и принять, что на полу лужа крови, а не что-то иное. Саша сдержался, чтобы не подбежать и не осмотреть его тело на наличие ран. Он просто сделал глубокий вдох напряжённого воздуха. Ему нужно наконец добиться правды. Сердце колотилось с бешеной скоростью, пока он смотрел на своего парня, который сейчас был таким слабым и беззащитным. Он присел перед ним на корточки и, наклонив голову, заглянул в безжизненно-зелёные глаза, опущенные в пол. Саша сложил руки в замок от волнения, но, не показывая его, строгим и казалось бы уверенным голосом начал говорить вполголоса: — Сейчас ты будешь говорить. Я устал быть единственным в этой паре, кто не молчит о проблемах. И этому, кстати, ты меня научил. Вадик поднял взгляд на белую макушку, которую так ждал, и хотел было улыбнуться, но сил на это совершенно не осталось. Его голос сорвался, и он упал к Саше на плечо, пряча глаза в толстовке и становясь коленями на груду осколков. — Я так устал... Я каждый день стараюсь вспомнить прошлое, но каждый раз прихожу только к одному-единственному воспоминанию, оставшемуся последним в памяти, и даже в нём я не уверен. Может, я его тоже выдумал. Саш, я помню комнату, в которой пахло медициной, кресло, иглы и чей-то голос, от которого мне страшно. Прости, я хотел стать для тебя надёжной опорой, но я боюсь того, в чём даже не уверен. Прости меня... - ему было так стыдно, что он выговаривается; хотелось провалиться под землю. Но голос продолжал говорить, не сдерживаясь. - Я не верю своей памяти. И я не верю, что заслужил всё это... тебя, этот дом, этот прекрасный сон. Мне кажется, я это всё украл, будто проживаю не свою жизнь.       Слёзы уже катились градом, оставляя на Сашиной толстовке мокрые следы; руки сжимали ткань; а колени источали новую порцию крови, превращая и так бордовую лужу в более яркий цвет. Вадик почувствовал на своей спине ладони, которые нежно поглаживали его, касаясь ран, и это его не раздражало, напротив, кожа успокоилась благодаря прохладе и ласке. — Ты молодец. Я рад, что ты мне всё рассказал. Я превращу твой неправдивый сон в реальность.