Хватит меня пугать.

***

Тилл всё ещё не понимая, что происходит, лежал на больничной кровати. Руки привязаны, горло перевязано бинтами, ведь до этого было сильно поцарапано ногтями, а точнее от кожи там осталось лишь одно единственное название. Тилл прикусил губу, пытаясь вспомнить, что вообще было до этого, но ничего не вспомнил. Повернув голову в левую сторону, он увидел силуэт. Знакомый силуэт… ужасно знакомый. - Проснулся? - сказал силуэт, оборачиваясь, а на лице словно ехидная улыбка, словно ему было смешно, что Тилл страдал. Тилл молчал, он говорить не мог, почему? Что случилось? Где Мизи? Где остальные? Это сон? Он смотрел вниз, после аккуратно сел, всё ещё смотря на связанные руки. Иван же в это время подошёл ближе к кровати и взглянул ближе на Тилла. - Ты выглядишь ещё ужаснее, - сказал он, после тихо рассмеялся. Тилл попытался отодвинуться, прижавшись спиной к холодному металлическому изголовью. Страх пронзил грудь, заставив сердце биться в бешеном ритме. Это не мог быть он. Его не могло быть здесь. Он видел… он видел, как тот замолк навсегда. Иван склонился над ним, его чёрные, пустые глаза, словно два уголька, выжженных в реальности, не моргая, впивались в Тилла. От него веяло холодом могилы. «Галлюцинация. Это галлюцинация», - отчаянно твердил себе Тилл, зажмуриваясь. Но когда он вновь открывал глаза, Иван был всё так же близко, его улыбка становилась всё шире и неестественнее. - Почему ты боишься меня, Тилл? - его голос был тихим, вкрадчивым, будто скользящим по краю сознания. Он проникал прямо в голову, минуя уши. - Ты же хотел, чтобы я замолчал. Я замолчал. Ты добился своего. Чего же ты трясёшься, как последний трус? Тилл попытался издать звук, но из перетянутого горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Боль пронзила шею, свежая и жгучая, напоминая о том, что он пытался сделать. Что он пытался прекратить этот голос. Эти мысли. - А, да… - Иван мотнул головой, делая вид, что только сейчас вспомнил. - Ты лишил себя этого права. Права голоса. Потому что не мог вынести моего. Потому что я всегда говорил правду, да? А ты так боишься её услышать. Он протянул руку, и Тилл инстинктивно дёрнулся, пытаясь увернуться. Холодные пальцы коснулись его щеки, и по телу побежали мурашки. Это было реально. Слишком реально. - Ты скучаешь по мне, - констатировал Иван, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. - Твоё безумие - это единственное, что меня удерживает здесь. Спасибо за это.

Уйди, уйди, уйди.. Пожалуйста..

Тилл затряс головой, слёзы выступили на глазах и покатились по лицу, оставляя солёные дорожки на сухой коже. Нет. Нет, он не скучал. Он хотел забыть. Он хотел покоя. - Не ври, - прошептал Иван, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание было ледяным. - Ты ведь ненавидел меня поэтому я пожертвовал собой, тогда на сцене. Ты в своей голове.. ты дал мне вечную жизнь. Я теперь всегда с тобой. Я - это твоя вина. Твоё наказание. Твоя единственная компания. Иван выпрямился, с наслаждением глядя, как Тилл беззвучно рыдает, его тело сотрясают спазмы, а связанные руки бессильно дергаются. - Никто не придёт, Тилл. Мизи? Остальные? Они видят сумасшедшего, который пытался вскрыть себе глотку, чтобы заглушить голоса в голове. Они не видят меня. Только ты.

Ты... Ты... Ты... Ты...

Он отошёл к окну, за его спиной плыл безразличный лунный свет. - И я никогда тебя не оставлю. Мы будем вечно танцевать этот танец, ты и я. До самого конца. А конец, Тилл, будет именно таким, какого ты заслуживаешь. Тилл закрыл глаза, но чёрные глаза Ивана продолжали гореть в темноте его собственного разума. Бесконечно. Навсегда.

***

Тилл сжал веки так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Уйди. Уйди. Уйди. Он повторял это слово снова и снова в своей голове, заклиная, моля, пытаясь силой мысли изгнать этот призрак, это наваждение. Холод, исходивший от фигуры у окна, был ощутим физически, он пробирал до костей. Тишина в палате была оглушительной, и в ней так отчётливо звучало его собственное прерывистое, хриплое дыхание. - Не повторяй это как мантру, - раздался голос прямо у его уха. Тилл вздрогнул и открыл глаза. Иван снова стоял у кровати, склонившись над ним. Он не двигался, не дышал, просто был. Неподвижный и вечный, как сама смерть. - Это не поможет. Ты знаешь, что я настоящий. Более настоящий, чем всё остальное сейчас. Его холодные пальцы снова протянулись к лицу Тилла, на этот раз коснулись повязки на шее. Тилл замер, парализованный ужасом. Пальцы надавили. Не сильно, но ровно настолько, чтобы тупая, ноющая боль под бинтами вспыхнула с новой силой. Он снова почувствовал, как когти впиваются в его плоть, его собственные когти, рвущие кожу в отчаянной попытке заставить этот голос замолчать. - Здесь болит? - спросил Иван с поддельным участием, усиливая давление. - Но это ведь не та боль, которую ты хотел. Ты хотел вырвать меня. А получилось только это. Жалкая пародия на самонаказание. Слёзы текли по вискам Тилла, впитываясь в волосы. Он попытался вырвать руки из ремней, но кожа лишь натерлась до боли, а крепления не подались ни на миллиметр. Бессилие охватило его с новой, сокрушительной силой. Он был в ловушке. В ловушке этой комнаты, своего тела и его. - Ты думал, смерть всё исправит? - Иван наконец убрал руку, оставив на шее ледяное, жгучее пятно. - Что ты искупишь вину? Как наивно. Ты просто превратил меня во что-то большее. Я стал твоей тенью, твоей совестью, твоим палачом. И я буду с тобой всегда. В каждой тишине. В каждом отражении. В каждом твоём вздохе.

Ты будешь страдать... Тилл.. ~

Он отошёл и сел в углу на единственный стул, слившись с тенями. Но его глаза, эти два уголька, продолжали гореть в полумраке, неотрывно глядя на Тилла. - Мы можем просто помолчать, если ты хочешь, - сказал Иван, и в его голосе снова зазвучала та ехидная нотка. - Но тебе же это не помогло в прошлый раз, верно? Тишина… она для тебя хуже любого моего слова. Потому что в тишине ты начинаешь слышать себя. И это для тебя невыносимо. Тилл медленно покачал головой, уставившись в потолок. Он пытался сосредоточиться на каких-то деталях - на трещине в штукатурке, на равномерном писке какого-то прибора за стеной, на ощущении простыни под пальцами. Всё, что угодно, лишь бы не видеть эти глаза в углу. Лишь бы не слышать этот голос, звучащий прямо у него в черепе. Но это было бесполезно. Каждая трещина на потолке складывалась в его насмехающееся лицо. А в писке прибора он начал различать шёпот: «Тилл… Тилл… почему?..» Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Новая, острая, но такая желанная боль. Боль, которая была реальной. Боль, которую он мог контролировать. Капля тёплой крови выступила на его сжатой ладони. Из угла донёсся тихий, одобрительный смешок. - Вот видишь? Ты ищешь выход. Но все твои выходы ведут ко мне. Ко мне, Тилл. Все дороги ведут ко мне. Тилл закрыл глаза. Он понял, что это правда. Побега нет. Не будет. Тот, кого он убил на сцене, воскрес в самом тёмном уголке его разума, чтобы отомстить. И эта месть была страшнее любой физической расправы. Она была вечной. И в леденящей тишине палаты, под неотступным взглядом горящих угольков, Тилл начал медленно, почти незаметно, раскачиваться на кровати. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Единственное движение, которое ему оставалось. Единственный ритм, способный заглушить нарастающий рёв безумия, звучащий голосом человека, которого он когда-то любил и которого уничтожил. Через минуту он смог успокоиться, посмотрев снова в тот угол, никого не было, но осадок всё ещё оставался. Вина давила, давила, а сердце колотилось бешено, неестественно, как в тот раз на сцене.

Больно... Больно... Больно.......!!!

Хватит.

Он скользнул взглядом по своим связанным рукам. На левой ладони, там, где ногти впивались в кожу, проступали запёкшиеся капельки крови. Реальная боль. Реальная кровь. Но даже она сейчас казалась чуждой, словно это происходило не с ним. Единственной реальностью стали слова, вбитые в его сознание, как гвозди. «Ты скучаешь по мне». - Нет, - беззвучно прошептал он, двигая губами. Это была правда? Правда ли, что эта пытка была предпочтительнее абсолютного одиночества? Когда Иван был здесь, рядом, Тилл хотя бы понимал, с чем борется. Теперь же он боролся с пустотой. С тишиной, которая звенела в ушах набатом. Он попытался вызвать в памяти другие лица. Мизи. Её улыбку, её голос. Но образы были тусклыми, расплывчатыми, словно подёрнутыми дымкой. Зато лицо Ивана, его последний взгляд на сцене - полный не боли, а какого-то странного понимания и покоя - стояло перед ним с пугающей фотографической чёткостью.

«Ты прикончил меня на сцене, но в своей голове ты дал мне вечную жизнь».

Он снова почувствовал ту тяжесть в руках. Его руки. Звук. Тишину, которая воцарилась после. Не ту благословенную тишину забвения, на которую он надеялся, а ту, что была сейчас - гулкую, давящую, населённую призраками. Он остался один. Совершенно один. В четырёх стенах этой стерильной комнаты, со своей виной, своим безумием и осознанием простой, чудовищной истины, которую оставил ему Иван. Побега нет. Даже его исчезновение было частью пытки. Это была лишь передышка, затишье перед бурей, которую он теперь носил внутри.