Уголёк

Когда я зашёл в квартиру, во всех комнатах было темно. Даже ночник в форме звезды в спальне не освещал тёпло-жёлтым цветом стену с сотней расклеенных стикеров. А ещё было тихо. Только со стороны гостиной доносился шум проезжающих машин, нетерпеливые гудки, которыми водители подгоняли медленных пешеходов, и гул капель дождя по карнизам. Оттуда же веяло прохладой и сыростью. Я знал, что он там. Окно было открыто нараспашку. Чонгук снова лежал на полу, задрав ноги на стену, и курил. Чёрт, кажется, придётся искать новый тайник для сигарет. Но это потом. Всё потом. Я сел рядом, скрестив ноги, и просто смотрел, как он отправляет очередное облако дыма к потолку, втягивая свои потрясающие и наверняка покрасневшие щёки. Свет фонаря размывался в холодных ручейках, спускавшихся по стеклу. Я знал, что сейчас скопившиеся в уголках глаз слёзы так же скатываются по вискам и исчезают в густых чёрных волосах. Неприятно. И немного щекотно. Чонгук сделал последнюю затяжку, медленно повернулся ко мне и передал пальцами, средним и указательным, окурок. Я молча забрал его и закинул в пепельницу на журнальном столике. Я не могу винить его в этой дурацкой привычке — иногда только она может помочь ему сделать полноценный вдох, когда эмоций становится так много, что он не выдерживает. Когда тревоги переполняют его, как ледяная вода — железную бочку в деревне: ещё пара капель, и она хлынет через край. Чонгук попытался что-то сказать, но из горла вылетел только хрип. Так тоже бывает: горло сдавливают неозвученные мысли. Он попробовал снова. И я услышал: о том, как ему снова страшно засыпать о том, как ему страшно потерять меня о том, как ему страшно застрять в этом чёртовом городишке о том, как ему страшно, что жизнь всегда будет вот такой о том, как ему осточертели все эти собеседования и натянутые улыбки о том, как ему порой хочется удавиться прямо этим сраным галстуком о том, как его вымораживает «ты взрослый. зачем тебе эти безделушки? будь серьёзнее» о том, что он как птица, запертая в круглом аквариуме для рыб: всё барахтается, барахтается, барахтается о том, как ему просто страшно жить Теперь его слёзы, горячие и горькие, пропитывали мою кофту. Его дыхание, обрывистое и частое, наполнялось всхлипами и в них же тонуло. Его руки хватались за мои плечи, как за спасательный круг. И я спасал. «Ястобойястобойястобой» — моя любимая мантра. И я шептал её на ухо, поглаживая его подрагивающее тело, пока он не навалился на меня всем своим весом. «СпасибоспасибоспасибоТэ» — прошелестел своими сухими губами куда-то в мою шею. Шторм в моём море утих. Я обнимаю свой штиль и обещаю научиться управлять стихией. Чтобы больше не захлестнуло. Чтобы он не захлебнулся от волн-тревог. Чтобы выкинуть эти чёртовы сигареты из нашего дома. Чтобы осенняя слякоть не пробиралась через открытое окно. Чтобы горло не саднило. Чтобы его переполняла только любовь.