My Lucifer is lonely.
Гермиона ненавидела и свой кабинет в Министерстве, и программу реинтеграции, и Люциуса Малфоя. Кабинет был абсолютно безликим, как и волшебные формуляры, которые она заполняла вот уже третий месяц подряд. Серые стены, простое кресло для посетителя и её собственный стол, заваленный папками с грифом «Программа Реинтеграции». За год работы у неё не появилось никакого желания обжить место или принести сюда что-то личное. Как Гермиона не накладывала освежающие и очищающие чары, в воздухе всегда пахло пылью.
Но все менялось, когда приходил
он.
Люциус Малфой сидел напротив, выпрямившись так, будто ему в задницу засунули его собственную трость — Гермиона, конечно, слышала о жестокости охранников Азкабана к Пожирателям Смерти, но не думала, что такая честь выпала Малфою. Он появлялся всегда вовремя, одетый в простые, но чистые мантии, лишенные былой роскоши. Единственным напоминанием о прошлом был фамильный перстень, и его блеск был столь же холодным, как и взгляд Люциуса.
— Итак, — устало заключила Гермиона и отложила перо, чтобы размять пальцы. — Вопрос седьмой. Признаете ли вы, что идеи превосходства по крови являются губительными для магического сообщества?
Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.
— Признаю, что они являются… неудобными для нынешнего политического ландшафта, — ответил аристократ, растягивая слова. Его пальцы медленно отбивали ритм по подлокотнику кресла. — Как и многие другие идеи, когда-то считавшиеся основой магического сообщества. История, мисс Грейнджер, переписывается победителями. Сегодня — одни, завтра… другие.
Он смотрел на неё, словно происходящее было изощренным спектаклем. Это безумно раздражало. С Малфоем всегда так — никогда не говорил «да» или «нет». Он словно вел словесную дуэль, фехтуя намеками.
Как истинная гриффиндорка, Гермиона ненавидела намеки.
— Вопрос не в истории, мистер Малфой, а в вашей личной ответственности, — парировала Грейнджер, стараясь не выдать своих эмоций. — Прямой ответ, пожалуйста. Мне нужно зафиксировать.
— Прямой ответ, — повторил Люциус, как будто смакуя незнакомое вино. — Очень хорошо. Да, мисс Грейнджер. Для нынешнего магического сообщества — губительны.
Он сделал паузу, позволив ей прочувствовать свою маленькую, пиррову победу.
— Но позвольте заметить, лицемерие ваших
покровителей куда интереснее. Они сожгли мой дом. Будем честны: они сожгли все мои поместья в Магической Британии. Стоит ли говорить о том, что это произведения искусства? Памятники культуры, которую победителям захотелось стереть. У меня конфисковали состояние, но оставили жизнь. Не из милосердия, — Малфой вежливо улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Ради живого напоминания. Я лишь жертва показательной казни. Разве это не новая форма превосходства — превосходства сторонников Всеобщего блага над Пожирателями смерти?
Гермиона поджала губы. Он снова делал это. Превращал отчет в философский диспут, где она была не следователем, а бестолковой девчонкой. Грейнджер глубоко вдохнула и выдохнула.
— Мы не собираемся обсуждать политику Министерства, — отрезала она, стараясь вернуть разговор в нужное русло. — Вопрос восьмой. Признаете ли вы вред…
— Знаете, мисс Грейнджер, — холодно прервал её Малфой. — Если бы Темный Лорд победил, вы оказались бы на моем месте. Вряд ли в такой дорогой мантии, — отметил он, убирая невидимую пылинку с рукава. — И, наверное, не настолько целая. Поттера бы однозначно убили…
— Это признание? — холодно спросила Грейнджер. — Хотите, чтобы я включила запись, а вы прописались пожизненно в камере Азкабана?
— Уизли сохранили жизнь, — не обращая на неё внимания, продолжал мужчина. — Глупо перебивать весь чистокровный клан, хоть они и предатели крови. У Уизли сильная магия, стереть их из истории — все равно что нарушить магический баланс. Вы бы знали, если бы не были гря…
— Достаточно! — рыкнула Гермиона, хлопнув ладонью по столу. Его ухмылка была настолько омерзительной, что она с удовольствием бы его ударила.
— Но вас… — спустя мгновение продолжил Малфой, осматривая её оценивающе. — Вас бы не убили. Подружка Гарри Поттера, рожденная магглами: вы стали бы символом, который напоминает остальным, таким же как вы, где их место.
Гермиона с ненавистью смотрела на мужчину, пока он холодно продолжал:
— Никто из волшебников не стал бы мараться
о вас. Может, у Северуса проснулось бы сочувствие. Вы слегка в его вкусе, — ухмыльнулся Люциус. — Но, скорее всего, вряд ли. Вас отдали бы какой-нибудь пешке типа Скабиора, и вы превратились в секс-игрушку. Он насиловал бы вас на радость своим дружкам, и, возможно, даже позволял им развлечься с вами. Хотя, если бы Пожиратель был не дурак, он бы вас продавал, — пожал плечами Малфой. — Что, вы обиделись? Я думал, мы всего лишь обсуждаем гипотетическое развитие событий.
— Какое это имеет отношение к вашей реинтеграции? — с большим трудом произнесла Грейнджер, чувствуя, как магия искрит на кончиках пальцев.
— О, это ответ на ваш вопрос, — легко ответил Люциус. — Я признаю вред. Признаю, что некоторые идеи подобны яду. Но скажите, разве политика
вашего Министерства не стала тем самым зельем, что подливают в кубок наивных дурачков за ужином? «Смотрите, — говорят со всех таблоидов, указывая на таких, как я, — вот зло. Мы его победили. Теперь вы в безопасности», — Люциус наклонился чуть вперед, и его взгляд стал пронзительным, почти хищным. — А тем временем те же самые чиновники, что судят меня, заключают сделки с гоблинами, чьи кланы они же уничтожали. Те же самые герои втихомолку торгуют артефактами, конфискованными у «неблагонадежных» семей. Где здесь правда, мисс Грейнджер? Или она, как и мое состояние, осталась в ограниченном количестве?
Гермиона чувствовала, как стыдливый жар подступает к щекам. Малфой бил в самое больное место — её собственные сомнения. Он словно знал обо всех компромиссах, на которые ей приходилось идти.
Казалось, мужчина тоже это понимал, поэтому откинулся на спинку стула с улыбкой превосходства.
— Вы пытаетесь вправить мне мозги, научить меня мыслить «правильно». Но что есть это «правильно», как не удобная сказка для тех, кто боится заглянуть в темные уголки собственного дома? Вы пытаетесь бороться с тенью, которую сами же и отбрасываете. Это не реинтеграция, дорогая моя. Это — театр. И мы с вами всего лишь актеры, играющие в пьесе, которую даже не читали.
Он произнес это с такой ледяной, безразличной убежденностью, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. В его словах не было злости. Лишь усталая, циничная правда, от которой становилось тоскливо.
— Ваши суждения… — начала она, но Люциус снова её опередил.
— Мои суждения основаны на опыте падения, — ответил он, и Гермиона с удивлением отметила в его голосе…мягкость?! — А ваши — на опыте восхождения. Кто из нас, как вы думаете, видит картину целиком?
Аристократ смотрел на неё, и в его взгляде была не ненависть, а нечто худшее — снисхождение. Как будто она неразумная девчонка, которой приходилось объяснять элементарные вещи. Снисхождение змея к юной, наивной птичке, которая ещё не знает, что прутья её золотой клетки отлиты из того же металла, что и его кандалы.
Гермиона резко опустила взгляд на бумаги, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Тяжелая, серая волна раздражения поднималась в её груди: но на него или на себя?
Почему она с таким трудом просыпалась по утрам и заставляла себя идти на работу? Почему кисло разглядывала коллег на совещаниях? Почему перестала передавать на рассмотрение свои инициативы? Почему больше не участвовала в судах?
Может быть потому, что после войны она так и осталась… никем? Да, должность в Министерстве, предвкушение от продвижения по карьерной лестнице, стабильная зарплата, постоянные приемы — теперь она была элитой. Вот только в письменном столе ее квартиры лежало как минимум 15 папок с проектами, которые были никому не нужны. Седовласые волшебники с умилением выслушивали её идеи, а потом говорили, что переживать не о чем, наоборот — она уже многое сделала для волшебного мира. Бюрократическая машина оказалась неповоротливой, а энтузиазм Гермионы постепенно иссякал, оставляя после себя пустоту.
Поэтому она так ненавидела встречи с Люциусом Малфоем. Вальс намеков и обвинений. Она могла предсказать каждую его реплику. «Лицемерие победителей», «театр», «удобные сказки» — он, как заезженная пластинка, повторял свои мантры, а она была вынуждена их слушать, делая вид, что это диалог. Пытаясь убедить себя, что он говорит неправду.
Гермиона подняла на него взгляд, готовая по инструкции поставить его на место, и вдруг отметила, что Малфой выглядел бледнее и изможденнее, чем обычно. Резкие линии скул более четко проступали под кожей, тени под глазами стали гуще, словно размазанный пепел на бледном аристократичном лице.
И это осознание — что её главный противник в этой дуэли медленно таял, как призрак — вызывало не жалость, а странное, гнетущее разочарование. Даже его яд потерял свою силу и превратился всего лишь в горький осадок былого величия.
Спустя неделю воздух в кабинете, казалось, застыл в том же раздраженном ожидании, когда дверь открылась ровно в назначенное время.
Люциус Малфой вошел бесшумно, как и всегда. Но на этом сходство с предыдущими встречами закончилось.
Он молча занял свое место, и Гермиона невольно замерла. Мужчина был спокоен. Не просто молчалив — а пугающе неподвижен. Его взгляд, обычно острый и оценивающий, был устремлен куда-то в пространство перед собой, словно он разглядывал узоры на серой стене — невидимые, пустые. Не было в нем ни привычной насмешки, ни вызова, ни даже усталого высокомерия. Его осанка по-прежнему казалась прямой, но в ней угадывалась не гордыня, а какая-то деревянная, безжизненная выправка.
— Мистер Малфой, — начала Гермиона, и её собственный голос прозвучал неожиданно громко в этой новой, гнетущей тишине.
Он медленно перевел на неё взгляд. В его глазах не было ни искры, ни тени той игры, что сопровождала их каждую встречу. Лишь плоская, безжизненная гладь.
— Мисс Грейнджер, — произнес мистер Малфой.
И в этой оглушительной покорной тишине после его ответа Гермиона почувствовала не облегчение, а тревогу. Это была не победа. Было ли это затишье перед бурей?
Одно она знала точно: его покорность пугала сильнее, чем привычная слизеринская язвительность.
— Приступим к отчету, — Гермиона заставила себя опустить взгляд на бумаги. — Вопрос первый. Соблюдали ли вы установленный комендантский час?
— Да, — последовал немедленный, простой ответ. Без сарказма. Без развернутого комментария о бессмысленности ограничений.
Она моргнула, на секунду сбитая с толку. Это было… слишком просто.
— Вопрос второй. Посещали ли вы запрещенные районы?
— Нет.
Гермиона удивленно приподняла брови, но ничего не сказала и продолжила задавать вопросы, двигаясь по списку. И на каждый получала такой же краткий, формально безупречный ответ. «Да». «Нет». «Не имел контактов». Малфой не спорил, не уточнял, не переводил тему. Он просто… соглашался.
Его безропотная уступчивость пугала гораздо сильнее, чем любая из прошлых едких тирад. Тогда Малфой был живым, пусть и враждебным, противником. Теперь же перед ней сидела тень, и это было куда страшнее.
Привычная пассивная агрессия Люциуса была понятна — это был бой не только с ней, но и самой системой, пусть и на словах. Гермиона знала правила этой игры: парировать уколы, держать оборону, отвечать ударом на удар. Его язвительность была энергией, и она, как ни парадоксально, заряжала и Грейнджер, заставляя быть острее, быстрее, умнее.
Но это…
Как тишина после взрыва.
Пустота.
Люциус Малфой не просто сдался. Он исчез.
Исчез её надменный, опасный противник, чье высокомерие служило доказательством того, что он еще жив, ещё горит — пусть и темным, адским пламенем.
Его монотонные «да» и «нет» действовали на нервы сильнее любых ядовитых реплик. Гермиона ловила себя на мысли, что ей почти хотелось спровоцировать его. Бросить колкость, нарушить протокол — лишь бы увидеть в серых глазах искру прежнего огня, даже если это будет пламя ненависти. Любая эмоция была бы лучше покорности покойника.
Она чувствовала, как в груди пробивается необъяснимое, щемящее чувство, похожее на жалость. Жалость к сломанному, величественному существу, чья гордыня и гордость оказались сожжены дотла. Но эта мысль была настолько чужеродной, настолько опасной, что Грейнджер тут же вышвырнула её. Жалеть Люциуса Малфоя? Это было всё равно что жалеть кинжал, который пробил её легкие.
Невозможно.
Неприемлемо.
А в глубине сознания уже поселился тревожный вопрос: что, если это и есть истинная цель их программы? Не исправление, не искупление, а полное уничтожение воли. И осознание того, что она, Гермиона Грейнджер, стала частью этого механизма, вызвало приступ тошноты.
Сначала она почувствовала холодный ком, но чем больше девушка размышляла о том, кем стала, записывая ответы своего «подопечного», тем сильнее этот ком расползался вязкой, ядовитой теплотой по внутренностям, поднимаясь вверх по пищеводу.
Слюна во рту стала густой и неприятно сладкой, в висках застучало, а в глазах поплыли мелкие черные точки. Гермиона почувствовала, как выступил липкий, холодный пот на лбу. Воздух внезапно показался невыносимо спёртым и тяжелым. Каждый выдох обжигал легкие, и с каждым новым вдохом кислотный привкус в горле становился всё ощутимее.
Это была не просто тошнота. То было физическое воплощение стыда, ярости и гнетущего отвращения к самой себе.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Резкий, болезненный спазм в желудке вырвал Гермиону из оцепенения, она оттолкнулась от стола, пошатнулась и, почти не видя ничего перед собой, бросилась к небольшому металлическому мусорному ведру в углу кабинета. Едва успев обхватить его холодные края пальцами, Гермиона согнулась пополам — и её стошнило.
Мир сузился до горького вкуса во рту, до судорожных вдохов и дрожи в коленях.
И тогда она почувствовала это. Теплое, неожиданное прикосновение пальцев к её волосам.
Люциус Малфой с удивительной аккуратностью собрал растрепанные каштановые локоны, чтобы Гермиона их не запачкала. Он просто держал их, без слов, пока её тело снова и снова исторгало из себя остатки завтрака и желчь. Он не гладил её, не утешал — и за это Гермиона была благодарна.
Когда тошнота наконец отступила, оставив Грейнджер истощенной и опустошенной, Люциус наконец отпустил её волосы и магией собрал их в пучок на затылке. Даже затуманенным от слез взглядом она видела, как мужчина взмахнул рукой — и в его пальцах появился хрустальный стакан с чистой, прохладной водой. Малфой сделал это так легко, словно ограничивающие магию браслеты на его запястьях были не более чем бутафорией.
— Прополощи рот, — спокойно сказал он.
Гермиона выполнила его приказ, смывая привкус позора, а затем Малфой небрежным жестом очистил мусорку. Содержимое испарилось без следа.
— Тебе не нужно стыдиться. Это всего лишь побочная реакция, — он сделал крошечную паузу, позволяя словам просочиться в её сознание. — на правду. Она всегда действует на желудок неподготовленного организма как сильнейший яд.
Смотря на её согнутую спину, Малфой с удовлетворением наблюдал за крушением её уверенности — ровно до того мгновения, пока в памяти не всплыл другой образ: жены, когда-то стоявшей на коленях перед Темным Лордом, умоляя пощадить сына. Острая, знакомая горечь собственного бессилия отозвалась в нем, и внезапную ярость захотелось обрушить не только на Грейнджер, но и на самого себя. Они застряли в бесконечном круге унижений. В осознании Грейнджер Люциус с ужасом узнавал отражение собственного падения, и теперь ему приходилось гасить в себе странный, неуместный импульс — не мести, а чего-то, подозрительно похожего на понимание.
— На сегодня всё, — хрипло ответила Гермиона, с трудом поднимаясь с колен. — Вы свободны, мистер Малфой.
Но вместо того, чтобы подняться и уйти, он трансфигурировал свое кресло в более удобное, изящное, а его ладонь скользнула к внутреннему карману мантии, а затем пальцы извлекли тонкую, темную сигарету.
Взмах руки. Ограничивающие браслеты на его запястье должны были сделать любую магию невозможной. Но где-то в глубине кабинета, за её спиной, глухо, как первый ком земли падает на могильную плиту, щелкнул замок.
Гермиона застыла, сердце замерло в груди, а затем забилось с бешеной силой.
Люциус замер на мгновение. Казалось, он прислушивался к отзвукам собственного решения, к его окончательности. Затем мужчина медленно посмотрел на неё. И в его пустом до этого взгляде наконец появилось
что-то.
Не ярость.
Не ненависть.
Холодная уверенность хищника, который знает, что добыча
уже в ловушке.
Очевидно, Люциус Малфой не планировал уходить.
Он поднес сигарету к губам. Не было ни щелчка зажигалки, ни вспышки волшебного пламени — лишь крошечная искра, мелькнувшая на кончике его указательного пальца, и сигарета затлела. Малфой сделал первую затяжку. Не спеша, позволяя дыму наполнить легкие, а затем медленно выдохнул.
Гермиона ненавидела курильщиков за едкий, навязчивый смог, въедающийся в одежду и волосы. За небрежно брошенные мимо урны окурки и бесцеремонное курение на улицах. Грязная привычка для людей без силы воли.
Поэтому была так удивлена, когда увидела Люциуса Малфоя курящим.
Ведь это больше свойственно обитателям Коукворта, а не владельцам Мэноров.
Холодный блеск фамильного перстня. Длинные пальцы небрежно держат черную, как перуанская тьма, сигарету. Бледное, высокомерное лицо. Острые скулы. Ледяной, пронзительный взгляд.
Когда Люциус медленно, почти театрально затянулся, она почувствовала дискомфорт и очарование, странное щемящее любопытство — словно видит что-то запретное, личное, не предназначенное для её глаз.
Люциус Малфой не курил, он
демонстрировал курение.
Пепел упал на папку с его делом — но ему было абсолютно наплевать.
Ведь мистеру Малфою всё сойдет с рук.
Потому что правила существуют для
бедных других.
А когда Гермиона, надев презрительную маску, целенаправленно прошла мимо к своему столу, то почувствовала не грубую вонь дешевого табака, а особую, изысканную магию.
Священность ладана. Острота чёрного перца. Тягучий тёмный мёд. Эстетичность красного дерева. И всё это приправлено шёлковой горечью выдержанного абсента.
Не дым — завуалированная угроза.
«Держись подальше».
А опасные мужчины всегда вызывали у неё повышенный интерес.
Поэтому вместо того, чтобы задержать дыхание, Гермиона вдохнула глубже, чувствуя, как сигаретный дым проникает внутрь, обжигает легкие.
Так оскорбительно.
Так невыносимо.
И всё же…
И все это время ему было не до неё. Его взгляд был обращен внутрь себя, в никуда. В его действиях не было и тени вызова, направленного лично на Гермиону. Это был глубоко личный, почти сакральный ритуал.
Каждое движение как часть прощания. Люциус Малфой подводил черту. Под своей старой жизнью, полной власти и блеска. Над своим нынешним унизительным положением. Под всеми правилами, которые его сковывали. Пепел, который он снова стряхнул на пол её кабинета, был пеплом всего, чем он был прежде.
И в этом жесте начиналось нечто новое. Нечто иное: темное, лишенное прошлых иллюзий, основанное лишь на холодной, голой силе воли и готовности переступить все границы. Закуривая, Люциус Малфой не просто нарушал запрет. Он сжигал мосты и провозглашал рождение нового себя — того, кому уже нечего терять, а значит, всё дозволено. И Гермиона, завороженная и парализованная, стала невольной свидетельницей этого странного и ужасного акта само-перерождения.
Её сознание, в котором обычно быстро возникали идеи и решения, отказывалось работать. Вообще всё это было наглостью, переходящей все границы. Полное, тотальное отрицание её власти и всех существующих правил. Люциус курил в её кабинете, в Министерстве Магии, с таким видом, будто это была его личная курительная комната в Малфой-Мэноре, а она — всего лишь прислуга.
Гермиона уже готова была позвать авроров, но звук застрял в горле, не в силах преодолеть внезапную преграду. Её взгляд был прикован не к его лицу, а к плавным, почти гипнотическим движениям рук. К тому, как длинные, бледные пальцы держали сигарету с непринужденной небрежностью, как пепел медленно проявлялся и падал, словно песок в часах, отсчитывающих время до чего-то неминуемого. И клубы дыма… Они были не серыми и едкими, как у простых сигарет. Они были густыми, бархатистыми, и они пахли.
Пахли точно не табаком.
Запах превратился в сложный, чуждый и пьянящий аромат. Абсент сменился сладковатой тяжестью выдержанного коньяка. Раскрылась пряная острота древесной смолы красного дерева, щекочущая ноздри. И под этим всем проявился тревожный, металлический шлейф, который Гермиона могла описать только как запах опасности — чистой, концентрированной.
Самое ужасное заключалось в том, что её тело отказывалось ей подчиняться. Грудь словно сама собой расширилась ради глубокого вдоха.
Дым заполнил легкие, и вместо ожидаемого удушья по телу разлилось странное, предательское расслабление. Мурашки побежали по коже, но это были не мурашки страха, а мурашки предвкушения. Напряжение, которое копилось все эти недели, начало таять, уступая место тяжелой, дурманящей слабости. И этот контраст между командой «бежать», которую кричало сознание, и телом, которое приказывало «останься», был настолько шокирующим, что Грейнджер могла только молча смотреть на мужчину, понимая, что потеряла контроль над ситуацией в тот самый момент, когда вдохнула дым впервые.
Она попыталась что-то сказать, приказать ему немедленно потушить эту дрянь, но голос сорвался с губ слабым, почти бессильным шёпотом.
— Малфой… прекратите…
И тогда он наконец посмотрел на неё. Но в его ледяных глазах не было и тени торжества, ни намёка на злорадство. Лишь холодная, усталая отстранённость, словно Люциус наблюдал за скучным научным экспериментом.
— Успокойтесь, мисс Грейнджер, — его голос был ровным и бесстрастным, будто он комментировал погоду. — Суетиться уже поздно.
А затем голос Малфоя стал похож на шелковистое мурлыканье, и каждое его слово было наполнено мрачным обещанием:
— Это не просто табак. Прекратить? Я не думаю, что в этом будет необходимость. Видишь ли, как только запах начинает действовать, сопротивляться становится всё труднее. Твоё тело знает, чего хочет, даже если разум ещё не до конца это осознал. Так зачем бороться с этим, Гермиона?
В глубине сознания что-то щёлкнуло, и Грейнджер ощутила внезапную, шокирующую ясность: она не просто подчиняется зелью — она хочет этой капитуляции. Усталость от вечной борьбы, от необходимости всегда быть сильной, оказалась сильнее страха и принципов. Сдать контроль, перестать сопротивляться — это было так же сладко, как и предательски.
Он медленно выдохнул струйку дыма, наблюдая, как она клубится в пространстве между ними.
— Одно из последних изобретений Северуса… Табак, пропитанный зельем вожделения. Вообще он не любитель такого, но… В каждом из нас есть темная сторона. Достаточно стабильное соединение, освобождается при горении и проникает прямо в кровоток через лёгкие. Довольно элегантно, не находишь?
Малфой сделал небольшую паузу, позволяя ей осознать сказанное, и глаза Гермионы испуганно расширились.
— Ты уже сделала свой первый вдох. И второй, — Люциус констатировал этот факт с леденящей простотой. — Борьба теперь не только бессмысленна, но и контрпродуктивна.
Он медленно выдохнул дым, следя за тем, как тот окутывает её.
— Если бы Северус был тут, мы бы повеселились… — его взгляд скользнул по её испуганному лицу, напряженной фигуре, и в его глазах мелькнула искра холодного любопытства. — Ему бы ты понравилась, — тихо, почти задумчиво отметил Люциус. — В качестве третьей. Северус вечно твердил, что ты… жаждешь его одобрения. Жаждешь признания.
Серые глаза хищно блеснули, а затем по бледному лицу медленно расползлась язвительная улыбка.
— О, дорогая мисс Грейнджер, вы бы открыли для нас так много возможностей. Вы даже не представляете, как много существует восхитительно порочных вещей, которые мы могли бы исследовать вместе.
Люциус слегка подался вперёд, и его голос понизился до соблазнительного шёпота:
— Знаешь, с чего бы Снейп наверняка начал? Ослабил твой жёсткий контроль над собой. Мы бы с удовольствием наблюдали, как последние остатки твоей силы воли рушатся, уступая место отчаянной потребности. Управление оргазмом, струйный оргазм, золотой дождь — в некоторых вещах Северус был мастер. Ты и сама знаешь, как он преуспел в изящности искусства унижения. Только представь, что ты полностью отдаёшься наслаждению. Самым тёмным желаниям, которые никогда не осмеливалась признать. Подумай, как его умелые руки исследуют каждый сантиметр твоего тела, а его прикосновения разжигают огонь там, где тебя касаются пальцы.
Мужчина с удовольствием ещё раз затянулся, и Гермиона поняла, что в нем не осталось ничего от Малфоя, с которым она работала раньше. Это был кто-то другой. Уверенный. Властный. Могущественный.
— Сначала мы не спеша разденем тебя, наслаждаясь каждым дюймом открытой обнажённой кожи. Мои руки будут скользить по изгибам твоего тела, вызывая мурашки. Я готов поспорить, что Северус не обойдется без магии, пока я буду ласкать твою грудь, живот, чувствительную кожу на внутренней стороне бёдер. Только подумай: лёгкое, как пёрышко, прикосновение волшебства, от которого по нервам бегут электрические разряды, усиливающие каждое ощущение в десять раз. Его пальцы проникли бы между твоих ног, поглаживая и дразня, пока ты не начала бы извиваться от желания, умоляя о большем. Ну и в итоге мы бы тебя трахнули, — грубо заключил Люциус, заставив Гермиону болезненно выдохнуть. — И ты бы приползла к нам. Снова.
Грейнджер представила это с пугающей ясностью. Тепло, настойчивое и предательское, разлилось по телу, словно по венам бежало жидкое золото. Мышцы казались мягкими, а воля податливой, как теплый воск. Где-то в глубине, под слоями страха и ярости, шевельнулось легкое, унизительное возбуждение.
Люциус заметил. Конечно, заметил. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул от её лица вниз, по телу, и Гермиона почувствовала, как под этим взглядом кожа словно пылает.
— Жаль, вы не встретились сейчас… Когда ты так… повзрослела, — его голос стал тише, интимнее, почти обжигающе откровенным. — Потому что Снейп и Грейнджер… Два невыносимых книжных червя, вечно спорящих, кто умнее. Вы бы дополнили друг друга. Взрывоопасно. И… невероятно интересно. Но что мешает нам сегодня обойтись без него?
Его последняя фраза прозвучала не как предложение, а как приговор. Окончательный. Не подлежащий обжалованию.
— Подойди ко мне.
Ноги подчинились, сделав шаг, потом другой.
Внутри неё бушевала гражданская война.
Ненависть, яростная и обжигающая, кричала о поругании, о предательстве, о том, что Малфой олицетворяет собой всё, против чего Гермиона боролась.
Невыносимое желание настаивало, что утолить нужду, текущую по венам — единственное, что сейчас имеет значение.
Малфой наблюдал за тем, как на её лице сменяются эмоции, и в его глазах не было ни тепла, ни страсти. Лишь холодный, клинический интерес. Она была так близко, что Люциус протянул ладонь — и когда Гермиона чуть склонилась, прикоснулся к её щеке кончиками пальцев, изучая, как редкий экземпляр. Грейнджер вздрогнула, постаралась отпрянуть, но тело, предавшее её, подалось навстречу прикосновению, как растение тянется к солнцу.
— Вот видишь. Тело всегда честнее разума, мисс. Оно понимает язык силы.
Его пальцы медленно скользнули вниз, по линии её шеи, к ключицам. Вспышка стыда слилась с невыносимым унизительным наслаждением. Гермиона ненавидела его. Но себя Гермиона ненавидела сильнее.
Большим пальцем Люциус провёл по изгибу её нижней губы, так насмешливо-нежно.
— Ты такое восхитительное противоречие, моя дорогая. Так отважно борешься со своими инстинктами, в то время как всё твоё тело жаждет полностью подчиниться мне.
Одним быстрым движением Люциус запустил пальцы в её волосы и сжал их так сильно, что Гермиона ахнула. Другой рукой он скользнул вниз и схватил её за бедро, крепко удерживая на месте.
— Прислушайся к тому, как колотится твое сердце, почувствуй жар, который растекается по венам. Твой разум может бунтовать, но твоё тело хочет узнать своего хозяина.
Люциус удерживал её за волосы, пока пальцы второй руки скользнули под юбку, поглаживая ластовицу белья. Он наверняка чувствовал, насколько она мокрая. Гермионе казалось, что она ощущает запах собственного возбуждения.
— Какая же ты отзывчивая, — одобрительно промурлыкал Малфой, горячо дыша ей в шею. — Так сладко наблюдать за тем, как твоё тело тебя предаёт. Чувствуешь, как сильно твоя целомудренная киска хочет моих прикосновений?
Шокированная, Гермиона лишь таращилась на него. Люциус медленно провёл пальцем по влажной ткани, смотря ей прямо в глаза.
— Интересно, если я проникну пальцами внутрь, насколько мокрой ты будешь? Мне кажется, что ты отчаянно желаешь, чтобы тебя наполнили, присвоили себе как вещь, использовали для удовольствия. Хотя знаешь? Покажи мне это сама.
Когда Грейнджер услышала это, то даже не поняла, чего он от неё хочет. Люциус закатил глаза и пояснил:
— Садись на мои пальцы. Трахни себя.
Его глаза вспыхнули от жестокого веселья, когда он заметил её нерешительность. Резкий рывок за волосы — и Гермиона склонилась еще ниже.
— Не заставляй меня повторять. Сделай это сейчас, или я сорву с тебя эти хлипкие трусики и всё равно возьму то, что принадлежит мне. И поверь мне, детка, грубость доставит тебе гораздо меньше удовольствия, чем нежные прикосновения, которые ты можешь получить прямо сейчас.
Люциус пристально смотрел на неё, его властный голос резко давал понять, что другого исхода не будет. Чтобы подчеркнуть свою настойчивость, он просунул палец под резинку её нижнего белья и резко потянул.
— Ну? Я жду.
Её дыхание стало частым, тяжелым. Гермиона мгновение колебалась, но затем, словно под влиянием какого-то внутреннего импульса, залезла коленями на его кресло. Малфой отпустил ее волосы, и она уже думала о том, чтобы сбежать, как его рука обхватила её за талию, притягивая ближе.
— Давай я тебе помогу, — снисходительно предложил он, а затем его губы коснулись её соска через рубашку, а пара пальцев скользнула в неё.
— М-мм… — всхлипнула Гермиона, закрыв глаза.
Начало было осторожным, но по мере того, как она чувствовала тепло его губ сначала на одной груди, а затем на другой, движения бедер становились все более уверенными, более жадными. Её тело двигалось вверх и вниз, терлось о его ладонь, будто искало большего.
Люциус мрачно хмыкнул, а затем откинулся на спинку кресла, наслаждаясь видом.
— Кто бы мог подумать, что вы такая распутница, мисс Грейнджер. Скачешь, как порочная шлюшка, которой ты и являешься. Пусть все слышат, какой бесстыжей потаскухой ты стала.
Гермиона хотела возмутиться, но в этот момент Люциус погрузил пальцы глубже, потирая чувствительную точку G, его большой палец лег на клитор.
— Ты течешь, Грейнджер. Обливаешь мою ладонь своей смазкой, как сучка в течке. Скажи, ты правда думала, что сможешь противостоять
мне? Что твоя жалкая мораль что-то значит?
Свободной рукой он убрал кудрявые волосы с шеи и слегка сжал её.
— Смотри на меня, пока ты унижаешься.
Её глаза распахнулись. Возбуждение и унижение встретились с холодом торжествующего взгляда. Её бёдра стали двигаться быстрее, и, на самом деле, Гермионе было абсолютно наплевать, что она бесстыдно тёрлась о его ладонь, стремясь получить удовольствие, которое Люциус ей навязывал.
— Н-нет… Я не… Ахх! Я не хотела этого…
Едва эти слабые слова сорвались с её губ, как пошлые, влажные звуки заполнили кабинет, когда Люциус грубо, жестко стал трахать её пальцами, разжигая пламя нежелательного возбуждения всё сильнее.
— Пожалуйста… пожалуйста, не надо… Мммф!
В уголках глаз выступили слёзы разочарования, но Гермиона всё равно не смогла бы перестать двигаться, не могла потерять извращённое удовольствие, которое получала от его прикосновений. Губы Малфоя изогнулись в злобной ухмылке, пока он наблюдал за тем, как на её раскрасневшемся лице эмоции сменяют друг друга, отражая внутренний конфликт. Он наслаждался её мучительными стонами. Наслаждался тем, как её бёдра двигаются в такт его движениям.
— Тсс, больше никакой лжи, моя милая маленькая лгунья.
Он добавил третий палец, растягивая её тугое влагалище.
— Чувствуешь, как сжимается твоя жадная щёлка, пытаясь удержать меня внутри? Ты создана для этого. Создана для того, чтобы тебя использовали. Чтобы член хозяина наполнял твою киску. Увы, но ты существуешь исключительно для удовольствия таких магов, как я.
Подчеркивая свои слова, он прижал тыльную сторону ладони к клитору.
— Кончай для меня, Грейнджер.
И она кончила, мучительно вскрикнув от силы оргазма, который на неё обрушился. Её пальцы цеплялись за спинку кресла, ноги дрожали, а сама она упала на Люциуса, наслаждаясь тем, как сокращаются мышцы влагалища.
Тот убрал пальцы и с презрением обтер их об её министерский пиджак, а затем произнес:
— Теперь ваша очередь, мисс Грейнджер.
Она медленно открыла глаза, встретив его безразличный взгляд. Жесткая улыбка, резкий кивок, а в глазах — мрачное предвкушение.
— Давай, поработай своим ловким язычком.
Унижение и ярость с новой силой вспыхнули в Гермионе, но намного сильнее в ее груди клубилась похоть, которую уже нельзя было списать на одно лишь зелье.
Это было её личное падение.
Грейнджер неловко соскользнула с кресла, колени ударились о холодный каменный пол. Люциус довольно хмыкнул:
— Хорошая девочка. Ты так быстро учишься тому, что следует знать своё место. Это почти… восхитительно.
Малфой протянул руку, запустил пальцы в её волосы и резко дёрнул, заставляя Гермиону посмотреть на него. Другой рукой мужчина расстегнул брюки, а затем крепче сжал волосы, приближая её лицо к твердому члену.
— Открой рот пошире, детка. И помни, никаких зубов. Если только ты не хочешь, чтобы пришлось делать что-то менее приятное. И постарайся отсосать мне убедительно — мне бы не хотелось еще больше наказывать тебя… за тусклое исполнение, — хмыкнул мужчина.
Она чувствовала запах его возбуждения. Головка члена коснулась губ, испачкав их предэякулятом. Один укус — она же успеет добежать до двери? Или схватить палочку?
Люциус словно услышал ее мысли:
— Если ты раздумываешь, сделать ли мне больно, знай: я наложу на тебя заклятие, и ты будешь постоянно испытывать невыносимое возбуждение без надежды на разрядку. Тебе ясно? — его голос понизился до угрожающего мурлыканья.
Слёзы стыда и неохотного желания застилали глаза, когда головка его члена настойчиво ткнулась ей в губы. Угроза мучений нависла над ней, не оставляя иного выбора, кроме как подчиниться. Медленно, нерешительно Гермиона приоткрыла губы, позволяя ему скользнуть внутрь. Она покорно опустила глаза и начала двигать головой, с каждым разом опускаясь всё ниже. Её язык кружил вокруг члена, повторяя рисунок вен, пока Гермиона старалась доставить ему удовольствие.
— Ммм…
С его губ сорвался тихий стон удовольствия.
— Вот так, именно так. Такая послушная.
Его бедра двигались навстречу её движениям в устойчивом ритме. Одна рука по-прежнему сжимала волосы, направляя, а другая собственнически легла на затылок. Гермиона изо всех сил старалась не задыхаться, чувствуя, как из глаз текут слёзы.
— Тебе это нравится, не так ли?
Она ненавидела каждую секунду этого унижения, этот привкус у себя во рту. Но под слоем ненависти, как раскаленный уголь, тлел стыдный, порочный восторг. Ей нравилось это — нравилось отдать контроль, перестать быть сильной. Гермиона готова была позволить сломать себя. И самое ужасное было в том, что, чувствуя движения его бедер, задыхаясь от толчков члена, слыша мужские тихие стоны, Грейнджер признавала: он сильнее. И часть её, темная и жаждущая, молила о том, чтобы Люциус сломал её окончательно.
Последним, жестким толчком Люциус вошел так глубоко, что головка члена коснулась горла. Гермиона задыхалась, а он удерживал её голову, пока с гортанным стоном изливался ей в рот.
— Проглоти все это, Гермиона. До последней капли, — хрипло приказал он.
И когда Гермиону наконец отпустили, она упала назад, больно ударившись задницей, хватая ртом воздух. Слюна стекала по её потрескавшимся губам, блестела на его обмякающем члене, но Грейнджер смотрела на Малфоя со смесью страха, ненависти и неосознанного благоговения.
На его губах играла жестокая улыбка, когда Люциус склонился над её телом. Он протянул руку, грубо схватил её за подбородок и заставил встретиться с его ледяным взглядом.
— Вот твое место. Никогда не забывай об этом.
Он не стал укладывать её на стол с нежностью. Одним резким, безжалостным движением Люциус поднял её, развернул и пригнул к столешнице. Холодное дерево впилось в горячую кожу. Бумаги с аккуратными пометками полетели на пол, чернильница опрокинулась, оставив на полу кляксу, похожую на синяк.
Не было поцелуев. Не было ласк. Было только вторжение — резкое, без предупреждения, заполняющее. Гермиона вскрикнула — не от боли, хотя она и была, а от неожиданности. Её пальцы впились в край стола.
Это не было любовью. Это было продолжением их борьбы, только теперь — на новом, животном уровне. Каждый толчок был насмешкой, ударом по её гордыне, по её иллюзии контроля. Каждое сокращение мышц влагалища — молчаливым признанием его силы.
Люциус не заглушал её болезненных стонов. Он наблюдал. Его дыхание казалось ровным, лишь слегка учащенным, взгляд скользил по спине, по её лицу, прижатому к дереву, запоминая каждое выражение унижения и наслаждения. Он видел, как ярость в её глазах смешивалась с похотливым блеском, как тело, предавая её, откликалось на каждый его толчок, подстраиваясь под жесткий ритм.
Он трахал её грубо, до боли сжимая мягкое бедро. За три месяца ему достаточно осточертели её вопросы, надменность и глупые комментарии. Скользнув ладонью вверх по её спине, он посильнее надавил между хрупкими лопатками, прижимая девчонку к столу.
— Послушай эти жалкие стоны, которые ты издаёшь, — прохрипел он. — Твоё тело предаёт тебя, оно жаждет такого обращения. Думаешь, мне приятно трахать тебя? О нет. Я бы и пальцем к тебе не прикоснулся, но ты — подружка Поттера, сотрудница Министерства. И если ты думаешь, что ты что-то значишь — ты сильно ошибаешься.
Люциус слегка изменил угол, чтобы головка члена стимулировала чувствительное местечко в её влагалище: он хотел слышать её крики и стоны. Девчонка прикусила губу, стараясь сдержаться, с такой силой, что та кровоточила.
— Кричи для меня. Пусть все слышат, кому принадлежит эта жаждущая киска.
Малфой ускорил темп, и комнату наполнили непристойные звуки шлепков. Ему было наплевать на последствия. Люциусу хотелось разрушить её чопорность, моральные устои, веру в собственную непогрешимость. Только вот он не учел того, что девчонка, которая так доставала в школе его сына, будет настолько отзывчивой и горячей. Её глухие стоны уничтожали его холодное равнодушие.
Последним, грубым толчком Люциус вошёл в неё так глубоко, что чувствовал, как головка члена коснулась шейки матки, и с удовольствием кончил.
Когда последние отголоски оргазма утихли, он резко отстранился и с удовольствием отметил, как сперма вытекает из её щелки.
— Посмотри, в каком ты состоянии. Вся в моей сперме, твоя смазка стекает по бёдрам.
Люциус сделал шаг назад, привел себя в порядок и поправил свою безупречную мантию, а затем волосы. Воздух в кабинете был тяжелым, насыщенный запахом сигарного дыма и секса. Казалось, сама атмосфера кабинета впитала в себя грех, витавший здесь несколько минут назад.
Затем его взгляд медленно поднялся и упал на неё.
Гермиона стояла, прислонившись к краю стола, дрожащими руками пытаясь привести себя в порядок. Её волосы были растрепаны, губы распухли, юбка задралась до талии, и он видел тягучую смесь его спермы и ее смазки, непристойно стекавшую по бёдрам.
Люциус не смог сдержать ухмылки мрачного удовлетворения.
Он направился к двери. Замок щелкнул — на раз тихо, почти не слышно. Его ладонь легла на ручку, дверь отворилась, и на пороге он на мгновение замер.
— Увидимся на следующей неделе, мисс Грейнджер.
