Ни слова лжи

— Ты обманул меня, — шепчет Мире. Голос его — опавший лист, последний среди сотен таких же листьев. Неслышимый. Глаза его сухи, где взять ему достаточно слёз, чтобы… — Разве, мельдо? — ласково спрашивает его тот, другой, и его подбородок тяжестью ложится на плечо, и нежное, певучее слово родного языка трепещет и замирает на его губах, словно умирающая птица. — В чём же я солгал? Мире открывает было рот — и замирает. Нечего ему сказать. Отчего не почуял он раньше эту дикую, страшную силу, бушующую в чужом теле? Как сумел он это — это! — хоть на мгновение принять за смертного?! Но ему известен ответ. Сила всегда влекла его. Он не сумел бы устоять, может быть, даже если бы знал. А тот, назвавшийся тогда нескладным человеческим именем, именем случайным, недолговечным, не значащим ничего, приручил его, как, верно, приручал своих волков. Смирял силу, смотрел снизу вверх, даже будучи выше ростом, восхищённо прикипал взглядом к пальцам, перебирающим струны лютни. Позже — просил: «Сыграй мне, мельдо». Он весь был — восхищение, непривычное, несдержанное… И он не соврал ни словом. Он обещал: проведи меня, открой путь, скрытый от людского взгляда, и кончится война. И каждый будет знать, кто тому причиной. Война окончена. Тёмное воинство пирует в эльфийских чертогах, и свет угас. И каждый — умирающий, уже мёртвый — знал, кто тому виной. Имя его вырезано теперь в их кровоточащих сердцах. В благословенном краю проснутся они с этой памятью. — Ни слова лжи, — весело шепчет ему на ухо тот — сам окровавленный, израненный в день их первой встречи; ныне — сама тьма. Он забавляется. Он поддерживает под локоть, не давая оступиться на скользких от крови ступенях. Мире послушно спускается следом, опираясь на руку. Сквозь тонкую ткань впивается в кожу металл доспехов, но это разве боль?.. Одно его слово. Один шаг, одна протянутая ладонь. Одно предательство. И пала Завеса, хранившая его народ ото зла. — Сыграй мне, мельдо, — шепчет ласковой, болезненной дрожью памяти тот. Тот, чьё лицо он впервые увидел иссечённым звёздными лучами. Звёзды пытались предупредить его — но он был надменен и глух. Тому, кто есть тьма, нравится длить эту пытку. Что он сделает теперь: упрячет в глубины своих подземелий, прикуёт ли к вершине скалы над разбитым городом, отдаст ли диким зверям, ластящимся к его ногам? Но он в самом деле вкладывает в ослабшие руки лютню. Копоть и кровь испятнали гриф, сколько же здесь крови, сколько… — Сыграй мне, — велит тот. Как сумел он, привыкший приказывать, низвести себя до горячечного шёпота мольбы, до исступлённой горькой нежности? Как он, верно, смеялся тогда. Мире покорно склоняет голову и берётся за лютню. Струны рвутся, в кровь рассекая его ладонь.