Первый, кто говорит

— Отопление, — нравоучительно говорит Пьер Кошон, — стоит денег. — А с каких это пор мы экономим? — неискренне удивляется Джон Тэлбот. Пьер делает скорбное лицо, напоминая о том, что не все присутствующие наследуют пэрский титул («Поправимо в любой момент, любовь моя, как только пожелаешь») и отбывают повинность посещения любящих родителей в загородном поместье в обществе — боже, это даже не шутка! — своры гончих и нескольких ловчих соколов. Даже если живут при этом из чистейшего упрямства отдельно — будто бы их дом может хоть в какой-то системе координат считаться скромным. Старания его, впрочем, пропадают втуне. Фамильяр Тэлбота, он же вторая в рейтинге любимых грелок святейшего Пьера Кошона, поднимает голову, загораживая их друг от друга всклокоченной гривой, и утробно зевает. — Обнуляю счётчик дней без маленького предательства, — сурово говорит Джон Тэлбот льву. Пьер фыркает: — У нас его нет. — Лев устраивает тяжеленную горячую голову у него на животе и блаженно прикрывает глаза, притворяясь, что не замечает укоряющего взгляда Тэлбота. Тот вздыхает и клятвенно обещает: — Сделаю. Пьер недоверчиво фыркает, пихает его в бедро ледяной ногой, вывернувшись из-под львиной туши, и тут же прячет обратно, льву же под бок. Джон и лев ёжатся синхронно и — дважды. Пьер, впрочем, тоже мёрзнет за двоих. («Обнимать вас, мессир, — шепчет Джон Тэлбот в их первую ночь, — всё равно что нырять в ледяную воду — или умирать». «Вам случалось?» — спрашивает Пьер Кошон. В первом он не сомневается, что же до второго… Джон Тэлбот смеётся и никогда не отвечает. Но он здесь. И он обнимает Пьера каждую ночь.) Искоса Пьер наблюдает за одевающимся Джоном, и вторая половина его сердца, луговая гадюка, выползает из вороха одеял и пледов, поводит головой и высовывает язык, пробуя его запах. — Вы только поглядите, Ваше Преосвященство, какое бесстыдство, — цокает языком Тэлбот и кидает в змею свитером. Та мгновенно скрывается в складках. Пьер знает, чем это кончится. Джон отвлечётся и в итоге наденет свитер вместе с гадюкой. В привычном единении помыслов, присущих фамильяру и его партнёру, Кошон чешет загривок дремлющего льва. Джон застывает в одном носке, расплывается в блаженной улыбке и поводит плечами, Пьер надавливает сильнее там, где мышцы ощущаются задеревеневшими… Конечно, он забывает. Конечно, он надевает свитер и тут же охает, ощутив сухое прикосновение чешуи, гибкие мускулистые кольца, обвивающие плечо. — Ты не хочешь со мной, — говорит Джон Тэлбот, выуживая гадюку из-за шиворота (он первый, кто говорит с ней, все прочие вели себя так, будто она, в отличие от теплокровных фамильяров, обделена разумом). — Там холодно. И семейные ужины — жуткая скука. Попроси меня остаться, говорит его короткий взгляд, брошенный на Пьера, попроси, и я никуда не поеду. Пьер ласково улыбается и демонстративно зарывается пальцами в львиную гриву. Вы, мессир, поезжайте, но вот ему страдать незачем. Отопление, как он сказал, стоит денег, а львов в славной старой Англии, как видно, развелось столько, что даже скромный французский епископ может получить одного бесплатно. Пьер поехал бы с ним сам — но поздняя осень, но холодный ветер, продувающий любые пальто и свитера, но так тяжело заставить себя выбраться из нагретой постели… К тому же его позабыли пригласить. Он, конечно, знает мнение родителей Джона об их отношениях. Как и о том, что Джон завёл привычку заявляться к ним без фамильяра, а после терять мысль посреди разговора и замирать, подняв голову и прищурив глаза, словно кот, которому чешут подбородок. Может быть, разморенно думает Пьер Кошон (Тэлбот осторожно, кончиками пальцев, поглаживает отогревшуюся гадюку по спине), стоит выйти за него замуж только ради того, чтобы им пришлось терпеть моё присутствие каждый раз. Гадюка, подслушав его мысли, обвивает безымянный палец Джона Тэлбота кончиком хвоста.