В те дни люди будут искать смерти, но не найдут еë... [9:6]
14 декабря 2025 г., 14:46
Его жизнь всегда была обычной — обычная работа, друзья, всë как у всех и ничего особого. Даже имя у него обычное было — просто Иван, Ваня, а фамилия... А нужна ли она нам тут вообще? Просто Ваня, который всегда ходил на работу, разгребал проблемы и звонки, уставал, приходя домой, задротил в игры, а потом засыпал. И так изо дня в день, изо дня в день...
Но всë же случилось событие, изменившее всë, сумевшее перевернуть жизнь с ног на голову, переломав всë вдребезги.
Ваня тогда решил пройтись до работы пешком. Нет, ну он конечно мог и на автобусе поехать, но денег как-то было жалко — зарплата то не резиновая. Да и по правде, ему нравилось идти, не слыша шум людей, с любимой музыкой в наушниках и с мыслями о том, как после работы можно позадротить в КС, Доту или «Hollow Knight». Сама работа, вызывавшая лишь усталость от тупости коллег, удовольствия не доставляла. Ближе даже было бы назвать еë ненавистной — настолько его уже тошнило от всего и всех.
Небо было пасмурным, затянутое тяжëлыми облаками. Такая погода ему нравилась до безумия. Серые, грустные улицы, люди с печальными лицами, которые, как сплошная масса, плывут по тротуару, окружая и поглощая его. В озëрах голубых глаз, затуманенных мыслями, отражались эти здания и люди, все одинаково серые и скучные. Да и он скучный, в белой толстовке и джинсах, как сотни и тысячи парней в этом городе. Он и не хотел выделяться — он хотел лишь тишины и спокойствия. Но его мысли и скуку развеяло перо, прилетевшее прямо в лицо. Отряхиваясь и ловя этот внезапный "подарок небес", он рассмотрел его, удивляясь расцветке, что из пепла уходила в лиловый, а к кончику и вовсе в кроваво-красный.
– Это ещë что такое... – едва слышно шепча это под нос, он поднял голову вверх. Но в следующее мгновение глаза распахнулись так широко, что заслезились.
С неба, прямо на город, сыпалось множество перьев. Казалось, точно где-то вверху взорвали перину, а еë содержимое теперь, подобно снегу, валилось на город. Но никто, кроме Вани, этого не замечал: пëрышки падали, а их стряхивали и топтали, в глаза не видя. Вид, не иначе как волшебный, столь заворожил, что он застыл на месте, взглядываясь в явление, объяснить которое не мог никак и ничем.
И тут ему на глаза попался силуэт. Он стоял прямо на верхушке одного из зданий, абсолютно неподвижный, что сразу его заметить и вовсе не получалось. Весьма высокий, в длинном плаще, точно статуя. Но стоило Ивану заметить его, как он пошевелился, поворачивая голову прямо на него. Капюшон, скрывающий лицо, мешал рассмотреть всë, но парень мог поклясться — этот странный человек заглядывал ему в самую душу, широко при этом улыбаясь. Его плащ, резко взметаясь в стороны, будто бы превратился в два огромных крыла, настолько больших, что весь мир могли бы накрыть, напоминая собой грозовые тучи.
– Молодой человек, ну есои вы стоите, хоть другим идти не мешайте!
Резкий тычок в спину от какого-то весьма пожилого мужчины заставил его оглянуться, бормоча извинения. Пятясь к стене ближайшего дома, он взглянул на руки и обомлел — они были пусты. Тут же взгляд метнулся в небо — ни единого пера там не было, да и на земле тоже. Как впрочем, и человека на крыше, который, должно быть, был с ними связан. Да и тучи на небе расступились, пропуская лучи тëплого солнца, знаменующего окончание лета...
***
До работы он смог добраться, несмотря даже на явное плохое самочувствие. Увиденное на улице никак не могло вылететь из головы. Казалось, этот образ, это холодное ощущение взгляда засели в нëм навсегда. Заглушить мысли об этом ну никак не получалось, как бы он ни старался. Физически он тоже не чувствовал себя хоть сколько-нибудь хорошо. Голова так болела, будто кто-то чем-то тяжëлым долбил по ней. Так ещё и от этого все звуки вокруг казались слишком раздражающими, громкими и окончательно сводящими с ума. Исключительно чудом пройдя через вахтёршу, Иван дошёл до своего кабинета. Практически падая на рабочее кресло, он уставился в одну точку. Сердце колотилось об рëбра, как ни старайся сохранять спокойствие. Казалось, что между всем этим слышался шëпот. Весь такой тихий и неразборчивый, быстрый, будто заклинание кто читает прямо над ухо. Оглядевшись вокруг, он только убедился, что в помещении никого нет — лишь он, наедине со своей едущей крышей. – Я не сумашедший, вовсе не сумашедший... – бормотал он, вновь вглядываясь в ладони. Ощущение, что в них было нечто лëгкое, не желало покидать голову. Может, если он просто сосредоточиться на работе, то станет лучше? Возможно, так перебьет эти ощущения? Действительно, стоит попробовать. Потянувшись к столу, он немного дрожащими руками включил компьютер и постарался хоть как-то отвлечься. Но мысль, что это поможет, оказалась такой бесполезной. Головная боль, вызванная шëпотом, только больше сводила с ума. Настолько, что он даже не заметил, как уже был в кабинете начальства. И всего одного листа оказалось достаточно, чтобы окончательно потерять самоконтроль. – То есть, как, увольнение? – Ваша производительность значительно упала. А сегодняшний день? На вас пожаловались, что вы то в одну точку смотрите, то вдруг начинаете кричать. – неприятной внешности мужчина сидел в своем кресле и сверлил его противным взглядом. – Тем более, мы уже нашли вам замену. – Но… – Никаких «но», это не обсуждается! Внешний вид начальника ясно дал понять, что выбора у него нет. В принципе, его и не было с самого начала. Сто процентов, он нашел кого-то, кто с радостью будет работать за копейки и не будет ехать крышей на работе. Теперь он чувствовал себя гораздо хуже. Потеря работы в городе с ограниченным количеством рабочих мест — плохой знак. Особенно смотря на то, как в последнее время стали расти цены. Выйдя из кабинета с опущенной головой, он направился в туалет. От чего-то глаза сильно жгли, а шëпот в голове стал громче и чётче, что даже отдельные буквы становилось слышно, но вместо слов оставалась неясная каша. Заходя внутрь, он громко хлопнул дверью, позволяя эмоциям взять верх. Хотелось одновременно всё сломать и кому-то разбить лицо, но при этом и просто исчезнуть, где-то спрятаться и тихо поплакать. Ощущение будто в один день всё обрушилось. Обычная и серая жизнь просто оборвалась в один миг. На ватных ногах он смог дойти до раковины и наклоняясь над ней, начал умывать лицо, чтобы хоть как-то привести себя в чувства. В голове роились мысли. Множество вопросов на которые у него не было ответа. Что теперь делать? Куда идти? Где искать новую работу? На что жить? Эти и многие другие, от которых голова болела лишь сильнее. Непрекращающийся шëпот только добивал его, спутывая всё мысли и загоняя в горло плотный ком. Дрожащими руками он зарылся в волосы и начал их дёргать. – Хватит… Прекратите… Оставьте меня в покое… – но конечно, такая боль не могла перебить всю эту душевную тяжесть. Лишь ощутив запах крови и металлический привкус на губах, он остановился. Посмотрев вниз, на раковину, Иван увидел небольшое красные пятна, которые каплями падали с подбородка. Немного шатаясь, он опусти руки. Горячие слёзы уже стекали по щекам. В какой-то момент он даже почувствовал спокойствие. Жаль, оно было мимолётным и фальшивым. Стоило ему поднять взгляд на зеркало, как он увидел что-то тëмное и огромное, прямиком за собой. Резко обернувшись, он никого не обнаружил, лишь пустое пространство. Нервно метаясь взглядом, Ваня пытался обнаружить хоть что-то. – Нет, я уже схожу сума… Дрожа, он повернулся к стеклянно-аллюминиевому объекту и просто уставился в собственное отражение. Но чем дольше это делал, тем отвратительнее ему становилось. Жалкий, слабый, трясущийся и болезненный — никто, другими словами. А теперь ещё и с голосами в голове. Ну точно псих. Приступ агрессии, вспыхнувший за этим, не заставил себя долго ждать. В следующую секунду в туалете послышался гневный крик и дребезжание разбитого стекла. На фоне всего, боль от порезов казалась совершенным пустяком, мысли неслабо еë глушили. Тяжело дыша, он лишь смотрел уже на несколько своих отражений. Смотрел и вслушивался в тяжелое дыхание и сердцебиение. Всё точно стало хуже. Остальное он помнил уже смутно, если помнил вообще. Как его нашла уборщица, как на него оформили штраф и содрали солидную сумму денег. Но кое-что он запомнил. Силуэт, далеко, где-то в самом углу, не то комнат, не то сознания. Но он там был, он это знал. Знал, что медленно сходит с ума. Но надежда ещё была, что это всего лишь последствие переработки. Может он просто уже устал от этого. Может дома ему станет лучше.***
Но и там ему легче не стало. Странный шëпот то и дело звучал в голове, едва разборчивый. Ещë и запах крови, застывший в носу, будто сильнее теперь был. От этого даже еда в горло не лезла, а сосредоточиться на играх вовсе не выходило. Вздыхая и смотря на часы, показавшие лишь семь вечера, он упал на кровать, закрывая голову подушкой. По коже бежали мурашки, было ощущение взгляда, вкус крови проявился и во рту, от чего его начало подташнивать. – Я точно схожу с ума, мне всë кажется... – впиваясь в подушку зубами, лишь бы не чувствовать, он едва слышно и для себя мычал каждое слово. – Это всë от переработок... Закрывая глаза и со временем расслабляясь, он через некоторое время позволил себе провалиться в сон. Но сна не было — был один сплошной кошмар из темноты, криков, удушающей гари, жара, звона металла и рыданий. Но он не видел ничего, лишь всë это вокруг, давящее и громкое, что в ушах сплошной звон. И шëпот вернулся, уже куда более слышный и ощущаемый. Точно прямо в ухо кто-то говорил, опаляя своим горячим дыханием, а горло пережимая когтями. – Впусти нас, впусти... Но стоило оглянуться — никого. Да и шëпот исчез, как и остальные звуки. Осталась лишь абсолютная тьма. Ни шагов, ничего, даже собственный голос он не мог услышать в этом непроглядном мраке. А потом последовало резкое пробуждение, в холодном поту, со слезами и криком. Он и сам не понял, что это его крик, пока горло не начало саднить. – Да что со мной за херь... Падая на кровать, он зажмурил глаза, укутываясь в одеяло и делая глубокие вдохи. Жаль только, что даже они не помогали успокоиться. Его ужасно трясло, как никогда в жизни, он напоминал самому себе больных из фильмов про психопатов. Но он же был собой. Был, верно? Ему стоило брать себя в руки, как-то это решать, чтобы вернуть жизнь в привычное русло. Он же не свихнувшийся псих, в конце концов...***
– Так, значит, вы хотите сказать, что уже третий день слышите голоса в голове? – солидный мужчина, в возрасте не меньше сорока лет, говорил с ним тихо и мягко, то и дело помечая что-то в блокноте. В комнате было весьма тепло и тихо. Стены приятного тускло-зелëного цвета, пара шкафов с книгами, растения на полках. Свет, достаточно приглушëнный, не давил на и без того болящую голову. Жаль только, что от омерзительного, ножескребущего шëпота это всë никак не спасало. – Каждый час, каждый день. – почти лëжа на кресле, парень мог лишь пялиться в пол, упираясь ладонями в лицо. Голос этой бляди, что вечно урчала ему в уши и довела уже до психиатра, сейчас вновь зазвучал, начав свою любимую песню про убийство всех. – Даже сейчас. – И о чëм же он сейчас с вами говорит? – Этот голос, он шепчет убить всех вокруг и выпотрошить. – Ох... Да, для такого и одного переутомления мало. Но когда я соберу полную клиническую картину, то смогу вам помочь. – добродушно улыбаясь, мужчина что-то записал. – Так, после чего появились эти голоса? – Один, это один голос. – Да, простите, голос. – Этот голос говорит о том, как классно будет разорвать твой костюм, выбрать кишки и замотать ими эту омерзительно-жужжащую херовину. – рыча каждое слово сквозь зубы, он и не скрывал своего недовольства. – Чем бы она не была вообще... – Можете выключить вентилятор? Он раздражает его. – Секунду. – выключая вентилятор, врач дождался, пока в кабинете наступит тишина. – Так лучше? – Да, так точно лучше. – расслабляясь, он всё-таки поднял взгляд на поток, пытаясь сфокусироваться на голосе психиатра. – Вы же понимаете, что это всë не реально? Никакого голоса на самом деле нет. – стараясь говорить как можно мягче, мужчина продолжал что-то писал в бумагах. – Да, я понимаю. – Замечательно. Признание проблемы как она есть — первый шаг на пути к выздоровлению. – Ага, ща, ещë в галлюки меня запиши. Ты меня видел, придурок. – голос в голове, явно в дурном расположении духа из-за этого места, так и не затыкался, продолжая ругаться. – Давай, дуй домой, старый хрыч тебе не поможет. – Да заткнись ты уже! – Спокойно, спокойно, не нужно кричать. Это всë только в вашей голове. Я выпишу вам рецепт на пару лекарств, которые должны помочь. Поднимаясь со стула, парень молча забрал листок и направился к выходу. Ему даже простое "до свидания" не удалось из себя выдавить. Бошка трещала, а голос вновь перешëл на вкрадчивый шëпот, уговаривая его выбросить рецепт и не пытаться бороться со страшными желаниями. А желания в его голове и вправду становились всë страшнее...***
Лекарства обошлись ему в круглую, даже болезненную сумму. Деньги, коих и без того осталось мало, теперь и вовсе заставляли плакать от количества, которого и на месяц не хватит. Сами таблетки оказались горькими, что и глаза слезились. Но от них в голове наступила та звенящая, мутная тишина, которой не было все три дня. – Всë же я просто сошëл с ума и это было не по-настоящему... – ходя кругами по комнате, он потирал виски, улыбаясь. Состояние было не особо приятное, но наверное, могло быть и хуже. Главное, что теперь он здоров и не слышит ничего. Проходя на кухню и залпом выпивая ещë один стакан воды, дабы избавиться от мерзкого вкуса, парень вздохнул. В желудке неприятно заурчало, напомнив — кое-кому не помешает поесть хоть раз со вчерашнего дня. Заглядывая в холодильник, где как обычно мышь повесилась, он достал пару огурцов с помидорами, которые и стал резать. Мысли ощущись чуток спутанными, да и было ощущение сонливости — должно быть, странная побочка от таблеток. Впрочем, раз помогают, то хрен с этими побочками. – И ты реально думал, что избававишься от меня таким образом? Внезапно раздавшийся голос, в этот раз ещë более чëткий и громкий, заставил его дëрнуться, оборачиваясь. Пальцы на левой руке тут же заболели, источая отвратительное жжение. Лезвие ножа, крепко зажатого в ладони, теперь было в красных брызгах, очевидно, что не от помидоров. Но он наконец вновь слышал желаемую тишину, ощущая больше не гнетущее присутствие чего-то неведомого, а только боль, притуплëнную и будто бы сладостную. Ощущение было странным и непривычным. Как будто резко выдернули обратно в реальность. Опуская взгляд вниз и поднимая руку, он внимательно посмотрел на рану. Боль. Это боль вытащила его из этого. Она отрезвила его и убрала голос в голове. Странно, но сейчас это казалось таким приятным. Даже маниакальным. Те препараты, которые должны были помочь ему, не смогли этого сделать, а боль смогла. Теперь она казалась единственным разумным выходом из этой сложной ситуации. Одна только мысль об этом заставила его губы расплыться в улыбке. Точно сошёл с ума.***
Боль помогала скрасить тяжёлые дни, помогала забыть о голосе. Возможно, это было неправильно и он не должен был так поступать, но иногда это казалось единственной разумной вещью в его паршивой жизни. Невероятно, но это не только подавляло голос, но и полностью отвлекало от всех проблем. Это даже лучше, чем походы к тому психиатру, которые ничего не давали. Единственный минус – это помогало только частично, никогда полностью. Но и этого было достаточно, чтобы хоть немного забыться в боли и отдохнуть. Только в последнее время он перестал контролировать глубину ранений, что иногда заканчивалось проблемой с остановкой крови. Хотя, это не имело такого значения, главное результат. Вот так он и жил, как только появлялся голос, он ранил себя любым доступным способом. В основном небольшим ножиком, а когда его не было, то просто ногтями раздирал кожу до крови. Но всë же, вечно так быть не могло. День ото дня голос появлялся всë быстрее, а боли, чтобы его заткнуть, требовалось всë больше. Раны, заполнявшие руки, не успевали заживать, от чего он перешëл на плечи, потом ноги, а после и торс. Лишь кисти с лицом и шеей не трогал — работу же найти надо. Да только с работой вовсе не задавалось. Каждый раз слыша очередное "мы вам перезвоним", он ощущал, как внутри лопается ещë одна натянутая струна нервов. Ещë и мерзкий невидимый ублюдок, засевший прямо в мозгу, говорил так много, что его просто убить хотелось. Или же себя... Мысли о смерти, возникавшие в голове, становились всë ярче и навязчивее, что иной раз от них он бежал в туалет, выблëбывать всë содержимое желудка, пока громкий, скрипучий голос истерически над ним смеялся. И всë же его нервы сдали. Спустя пару месяцев глотания таблеток и кромсания себя, лëжа в апатии на кровати, он задумался — а надо ли ему это всë? Может, жизнь и правда просто тлен и ничтожность, от которой пора избавиться? Уже сидя на краю пожелтевшей ванны, он смотрел, как в ту льëтся вода. Достаточно горячая, чтобы кровь разогнать, да и умирать приятнее было. А ведь первоначачально отравиться хотел. Но духу не хватило. Он же трус. Такой жалкий, какого и на всëм белом свете не сыскать. Наконец, ванна заполнилась. Не став даже скидывать грязные вещи и отправляя мысли о них куда подальше, он залез в воду, чувствуя, как к горлу подступает ком, медленно растворящийся от нахлынувшего жара всего вокруг. Ему наконец было хорошо, хоть и остался последний шаг — тогда то всë окончательно прекрасно станет. Медленно беря канцелярский нож с края ванны, он выдвинул лезвие. В острых, блестящих кусочках отражались его впавшие глаза и широкая усмешка. Даже голос в голове как-то притих, точно боясь действий. И всë же, собираясь с силами, он надавил краем на кожу, видя, как из-под него выступила бордовая капляя, сбегая вниз и скатываясь в воду. Так, давя всë сильнее, он резал и резал, пока руки не ослабли и вода не окрасилась в красный. – Похоже, я уже не очнусь. – едва шепча, он запрокинул голову, уставившись в потолок. – Чëртова дрянь, не хочу вновь тебя слышать...***
И всë же, он очнулся. Но не в своей ванной и даже не в больнице. Яркий, слепящий свет затопил всë сознание, сжигая мысли и боль. Было ощущение парения, словно вокруг лишь вакуум белого света, не тëплого, не холодного, вовсе не страшного, но и безопасность не внушающего. Садясь на полу, Ваня машинально взглянул на руки. Из порезанных запястий текла кровь, густая и тëмная, похожая на смолу. И тут ему внезапно стало ужасно, точно от осознания ужаснейшей глупости. Очевидно, он был мëртв, но это было жутко представлять. Время назад не отмотаешь, уже поздно, но желание вернуться, жить вновь — всë это заставляло дрожать, роняя слëзы на пол, с которого они тут же исчезали. А потом перед ним возникла дверь. Из бледного дерева, растресканная и поросшая лавром и тëрном. Ручка, выполненная в форме сливы, была при этом тëмно-красной, отливая странной синюшностью. От двери веяло холодом, подходить к ней было страшно, но при этом она манила, от чего парень и сам не понял, как оказался совсем близко. Еë дерево, старое и иссохшееся, было покрыто надписями, но разобрать текст он не мог. И потому, зажмуриваясь, он взялся за ручку, с щелчком еë проворачивая. И тотчас раздался громовой голос над его головой, гласящи: "Иди и смотри". Он взглянул, как из тьмы, расстилавшейся за дверью, вышел всадник на белом коне, в длинном балахоне того же цвета. Голову, покрытую капюшоном, окружал венец из кровавого тëрна и золотого лавра, и по лицу, едва видному, кровь ручьями стекала. Лук, бледный, был привязан к седлу, и смотря на него, страшно было — кибить его не деревянная и не из ивового прута, а костями воссоздана, человеческими. Но дверь закрылась, меняясь. Дерево покраснело, в воздухе повис гнетущий запах пыли и пороха. Символы, всë столь же непонятные, тоже сменились, а ручка стала похожа на воткнутый медный меч, чья рукоять опутана огнëм. Доски все были в царапинах, вмятинах, пулевых дырах. И поворачивая ручку, парень вновь услышал громовой голос, возвещающий: "Иди и смотри". Из тьмы и дыма, на рыжем, сияющем, как рассветное солнце, коне, вышел всадник. Облачëнный в полный блестящий доспех, с мечом у пояса, что способен подпереть небо, вышел он, но не как победоносный, а точно неся за собой боль и смерть. Длинный плащ, подобный закату в свинцовых тучах, вызывал странное ощущение. Не иначе, как дежавю. И чувствовалось, что этому всаднику на огненном коне давно взять мир с Земли, и чтобы убивали друг друга; и меч его, вытащенный из ножен, взметнулся над головой его подобно знамени. Широкое, разбитое в тысяче вековых битв лезвие, сияло в свете, подобно Утренней звезде. Но дверь закрылась, вновь меняясь. Дерево потемнело, точно превратившись в угли. Едва различимый орнамент, точно обрисованный кровью, напоминал сомкнувшиеся челюсти, готовые разорвать и сожрать незадачливого посетителя. Ручка, напомиющая по форме грудину, топорщилась, грозя своими острыми костями. Гром, отозвавшийся звоном, подобно колоколу Троице-Сергиевой лавры, эхом ударил по ушам, оглашая: "Иди и смотри". И едва он коснулся ладонью ручки, уже и не зная, зачем, как по телу прошëл ток боли. Острые железные выступы пронзили кожу, обагряясь кровью, и сама она провернулась, распахивая дверь и выпуская тьму, скрытую за ней. Всадник, на худом вороном коне, вышел, но не как победоносный или воинственный — движения его были медленны, а тело, покрытое мешковатыми грязными тряпками, напоминало сплошной, туго обтянутый кожей скелет. В тонкой руке, вытянутой вперëд, сжимал он серебрянную меру. И едва слышимый, похожий на дуновение ветра и шелест песка, голос его эхом разносился по пустоте: – Хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай. Но дверь закрылась, становясь иначе, чем было до. Дерево стало чëрным мрамором, тяжëлым, источащим загробный холод, от которого и сама жизнь пряталась глубже в вены. Камень, тронутый рукой неведомого и давно почившего мастера, должно быть, впитал его душу, растворив в каждой линии, изображавшей моря и горы, дворцы и капища, хлебопашцев и царей, а над ними — фигуру с крыльями, покрывавшими небо, подобно грозовым тучам. И коса его пронзала солнце, проливая золотую кровь на мир. Слышал он голос, громоподобный, что разносился эхом, говоря: "Иди и смотри". И взялся он за рукоять, имеющую форму черепа из серебра, с глазами из мориона. И тотчас обагрëнный, тот сам провернулся, скрипя и распахивая дверь. И свет сменился тьмой, а тишь — рыданьем павших душ. Из дыма, подобно каре, вышел всадник, на бледном коне, сияя во тьме, как последняя звезда. Крылья его, рассыпаясь, падали на землю дымом, и видел он, что имя всаднику — Смерть. Безоружный, но вооружëнный значительнее прочих. И крики шли по следам его, рыдая и моля, точно бы сам ад за ним следовал. – И дана ему власть над четвëртую частью земли. – нараспев тянул громовой голос, затихая, точно и его окружившая темень душила. – Умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными. Но всадник не ушëл. Становясь перед человеком, он спустился на землю, и дрожь от шагов его землетрясению уподобилась. Рука его, бледная, источала холод, и побоялся юноша браться за него, пятясь и падая. Но Смерть лишь шаг сделал — и точно в камень его обратило. Дымка в мыслях уняла страх, что он потянулся, не зная зачем, но веря в поступок свой. Да только меч тысячи битв помешал, встав меж ними. Его зеркальное лезвие, отражавшее всë, заставило думать и вспоминать, и страх пришëл вновь. А всадник в сияющих доспехах лишь стоял, недвижный, как исполин. – С чего ты мешать мне вздумал? – говоря так тихо, он оставался и громогласным, и весь мир способен был услышать шëпот его. – Грешный Агнец заслуживает жить. Подобно щиту и крепостным стенам, и перу в руках правителя, я вступаюсь за жизнь его и даю право — пусть жил и живëт. А жить будет, покуда я не вознесу ему высшую меру. Бледный всадник лишь чуть улыбнулся, и сияние, возникшее в руках его, заполонило всë сознание человека. Божественный свет, источающий холод, нежный, как перо голубки, он окутывал, подобно савану. А громовой голос возвещал: – И жил Агнец, и будет жить, покуда Война не вознесëт над ним меч свой. И будет это высшая кара, которую ни единая живая душа оспаривать не посмеет.***
Его пробуждение было отвратительным. Всë тело ломило, точно после жесточайшей пьянки. Сначала даже казалось, будто оно и не его вовсе, а чьë-то чужое, тяжелое, больше похожее на гроб из костей, плоти и крови. Крови... Точно. Взглянув ниже, он увидел, что вся вода в ванной окрасилась красным. Но руки были целы — лишь небольшие царапины напоминали, какой ужасный грех он с собой сотворил. И всë же, он жив, он не умер. Так неужели все эти странные видения, больше похожие на иррациональный кошмар больного с лихорадкой — просто очень чëткий сон, все детали которого он умудрился запомнить? Ответов ни на что не было, но он и думать не хотел, лишь смотря в пустоту перед собой и думая, закончится ли когда-нибудь это всë. Попытка выбраться из ванны оказалась весьма сложной задачей. От холодной воды его трясло, боль в одеревенелых мышцах была невыносимой, а коснувшись бортика, он и вовсе ощутил жгучую боль, которая исходила от странных, глубоких царапин на ладони, уж очень похожих на раны, полученные в том жутком месте. И всë же он выбрался, скинул с себя мокрую одежду и сел на пол, заворачиваясь в полотенце. Коврик не слишком спасал от холода кафельного пола, да и озноб не желал исчезать. Было ощущение, что сама жизнь стремится вырваться и сбежать от него, только бы не оставаться в бренном, грязном теле. Весь мир ощущался нездорово-сюрреалистичным. Быть может, это всë было плохим сном? Но кровь в ванне никуда не исчезла, запястье было исцарапано, а ладонь в шрамах. Или он сошëл с ума и это лишь галлюцинации? Но таблетки же не помогли... Или таблетки не те, не подходящие? Наверняка, повторное посещение психиатра ему точно поможет. Дзынь! Громкий, отдающийся эхом в тишине, железный звон, донëсшийся из-за двери, заставил его вздрогнул и посмотреть на покрытую белой краской древесину. В глазах слегка двоилось, от чего он опëрся спиной на край ванны, медленно соскальзывая на пол. Холод, прошедший по коже от касаний с кафелем, чуть отрезвлял, но даже так, было мутно. Ком в горле, сопровождавшийся кислым привкусом, вызывал мерзкое ощущение удушия. И всë же, пытаясь превозмочь боль и слабость, он поднялся. Точнее, попытался. Дрожащие ноги заставили на четвереньках ползти к двери, шумно вдыхая спëртый воздух. Холодная ручка с усилием поддавалась, но кое-как проворачивая еë, Ваня выбрался в коридор. Мир перед глазами шатался и темнел, а придерживать полотенце еле удавалось. Он жил один, но не могло же что-то в квартире упасть само. К тому же, на кухне — больше нигде ничего не могло так железно звенеть. По мере приближения к заветной арке, не имевшей двери, ему казалось, что по стене в солнечном свете движутся тени. И он точно слышал звуки — неясное, методичное бряцанье. Его рука едва смогла уцепиться за стену, держа чересчур грузное тело в относительно правильном положении. И делая глубокий вдох, он вошëл на кухню. Тотчас пришла мысль — а в своей ли он квартире? И если нет, то где? Почему по его квартире разгуливают какие-то блядские фрики, роются в его холодильнике и позволяют себе есть его еду. – Вы кто... К-т-о нахуй... – едва шевеля языком, он беспомощно хватал ртом воздух, ощущая, что задыхается. Мгновенно оглядываясь, два странных человека замерли. Более низкий, больше похожий на классическое описание Белоснежки, только в рванье и крайне худой, даже сейчас не переставал что-то жевать, а разглядывая хозяина дома лишь усмехнулся, облизывая сильно потресканные губы. Странные, точно мутные, глаза, были почти неподвижными, и несмотря на тускло-голубой цвет, ощущались почти чëрными. Второй же определëнно привлекал больше внимания. При его движениях вновь раздалось это бряцанье, исходившее от ноги, полностью, до самого бедра, закованной в железо и оканчивавшейся таким острым треугольником, что, казалось, этим и убить можно. Бледная кожа, покрытая доспехами, выглядела нездорово-пепельно. Одежда, состоявшая из кирасы и чего-то вроде набедренной повязки, тоже шумела, когда металлические пластины стукались друг о друга. На голове, закрывая и большую часть лица, был шлем с огромным пурпурным плюмажем. Но особенно взгляд парня зацепился за два ярких, почти алых огня, светившихся там, где у нормальных людей глаза находятся. Да и улыбка, обнажившая заострëнные зубы, выглядела весьма знакомо. Он точно видел это раньше... Но когда на глаза бросилась накидка, всë стало ясно. Длинное пернатое нагромождение за спиной имело уже знакомый перелив из пепельного в лиловый и кроваво-красный. – Ты... Это был ты! – аж задыхаясь, он дëрнулся вперëд, чуть не упав. В ответ послышался только знакомый голос, что сводил его с ума всë это время. В этот раз он уже ощущался не таким омерзительным, но всë равно, не мог унять в человеке застилающего взгляд гнева. – Эй, эй, спокойнее. Я тебя ничего не заставлял делать. Все твои действия были самостоятельными, а не по моим приказам. Нервно шаря по поверхностям вокруг, парень ухватился за что-то холодное, тут же сжимая это в ладони. "Это" оказалось вилкой для мяса, длинной, с двумя крайне острыми зубцами. И размахивая именно этим "оружием" он бросился прямо на причину всех своих бед, намереваясь ранить, а лучше и сразу прикончить. Ему было плевать и на мораль, и на закон — пусть просто страдания окончатся и он сможет жить спокойно. А тот, на кого нападали, и не думал шевелиться — просто стоял и смотрел. Равнодушный взгляд странно контрастировал с усмешкой. Даже казалось, что он выжидает чего. Второй же, наблюдая за этим, засунул в рот почти половину палки сырокопчëной колбасы, став еë жевать с совершенно пофигистичным лицом. Впрочем, у их спокойствия были причины: не успел Ваня толком и попытаться ткнуть, как его ухватили за запястье, рывком останавливая. Без особых усилий сдавливая чужую конечность почти до хруста, воин вырвал вилку, отбрасывая еë в угол. – Ты действительно надеялся убить меня этим мусором? Жалкая попытка. – в ровном тоне уже и насмешки не ощущалось. Лишь странное презрение или что похуже. – Пусти, пусти! Я убью тебя! Сука, всю жизнь мне испортил! – крича во всë горло, парень изо всех сил пытался вырвать руку, причиняя этим себе лишь больше боли. – Ненавижу нахуй, чтоб сдох ты, как чуть не сдох я! Почему я вообще жив?! Я не хотел! А потом прямо по лицу прилетел жëсткий удар, от которого, по ощущениям, в голове мозги зашатались. В глазах странно задвоилось и поплыло, а всë тело было точно желе. Было даже ощущение, точно его вот-вот стошнит, но всë же эта подступь к горлу осталась подавленной. И совершенно не понимая, что происходит, он просто провалился в смесь сна и кошмара, вязкую и тëмную. Лишь напоследок удалось различить, что ему что-то говорят, а вот что — осталось загадкой.
