Задачи современной теологии

— Я к Джону Тэлботу, — говорит Пьер Кошон, вздёрнув нос. — Скажи ему. Боже, думает он тут же, что я несу, «я к Джону», ещё и по фамилии, почти как на кафедре, в очереди на какую-нибудь пересдачу (не то чтобы у него был опыт). И вздёрнутый нос вряд ли помешал приятелю Джона, уже докурившему и скрывшемуся в доме, заметить сумку с вещами, и отсутствие куртки, и что-нибудь ещё не менее постыдное, и чего стоило просто пойти за ним… Но Джон вообще-то не звал его к себе, тем более на шумную вечеринку с компанией друзей, которые, он сам признался как-то, для него всё равно что семья. Как ты вообще себе это представляешь, что, Джон скажет: «Поздоровайтесь, это Пьер, мы с ним иногда обжимаемся по углам»? Но оставаться в общежитии было невыносимо, и ладно бы Дюнуа, молчаливо бренчащий на гитаре, но Жиль не способен замолчать ни на минуту, и «Жанна-Жанна-Жанна» начинает мерещиться уже и в гитарном бое, и вот Пьер раздражённо сгребает вещи, ядовито говорит, что переночует у друзей, а они — его единственные друзья! — даже не замечают подвоха, и он зол настолько, что уходит, забыв куртку, и вот он здесь, и мысли пчёлами жужжат у него в голове, и… Позориться, так уж до конца, решает Пьер Кошон и аккуратно садится на краешек ступени. Может быть, Джон даже не поинтересовался, что за француз хочет его видеть. А может, понял сразу, и теперь они смеются над ним, подглядывая из окна. Сумка оттягивает плечо. Пьер опускает её рядом с собой. Мелко накрапывающий дождь не то чтобы мешает по-настоящему, тем более здесь, под козырьком крыльца, но раздражает. «Можно зайти в церковь, — хладнокровно думает Пьер Кошон, соединяя кончики пальцев. — Провести ночь не выйдет, но хоть до закрытия, а там…» Может быть, Господь дарует ему сил — нет, не позорно вернуться в общежитие, это чересчур, но найти иной вариант. В конце концов, не так уж холодны ещё ночи. Пьер не успевает сделать и десяти шагов прочь от крыльца, когда Джон Тэлбот широкими шагами нагоняет его и хватает за плечи. — Пьер! — выдыхает он. — Проклятье! Стой! Пьер останавливается, и одна только гордость заставляет его посмотреть Джону в глаза, а Джон, тоже без куртки, укрывает его своей рубашкой, словно на улице ливень. — Чарли, дурак, забыл сказать, — рычит Джон — и осекается, заметив сумку. И, кажется, понимает вообще всё. — Пошли, — говорит он, — познакомлю тебя с ребятами. О, конечно. Пьер уже в красках вообразил себе эту сцену. Но, может быть, у него чересчур богатое воображение. Англичане вовсе не кружат над ним стаей стервятников, а вполне дружелюбно поднимают кто руку, кто стакан. — Это Пьер Кошон, — говорит Джон Тэлбот. — И ему можно ко мне. Всегда. Вот так просто. — Да случайно я, — виновато вскидывается Чарли и тут же получает подзатыльник от сидящего рядом — Ричарда? Завязывается шутливая потасовка. — Как маленькие, — снисходительно говорит единственная на их компанию девушка, демонстративно сдвигаясь от них на край дивана. — Я — Мэри. И прежде, чем Пьер успевает хоть что-нибудь ответить, ловит приятелей за шиворот и сталкивает лбами. Они воют в унисон, но тут же смеются, обхватывая друг друга и Мэри за плечи и потирая лбы. Свободных мест, кстати, нет ни на диване, ни в креслах — вернее, есть одно, но оно со всей очевидностью принадлежит хозяину дома. Пьер не расстроен. Его не ждали, и он вполне готов просидеть весь вечер на подоконнике, цедя пиво и прислушиваясь к чужим разговорам. …Но Джон Тэлбот подводит его к креслу, а сам опускается на пол у ног и смотрит так, будто от Пьера Кошона исходит свет. Англичане издают разноголосый понимающий гул. Пьер старается казаться невозмутимым, как бы ни пылали кончики ушей. Джон досадливо машет рукой: — Лучше бы чистый стакан нашли. Они находят не стакан — бокал, и преподносят его с шутовским поклоном. А ещё отдают Пьеру последние куски пиццы, чудом спасённые от вечно голодного Гарри. Еда — отличное оправдание молчанию, Пьер пользуется этим и слушает: Уильям пересказывает другим недавно виденный фильм. Отвлекает только рука Джона Тэлбота, как бы случайно переместившаяся с подлокотника к нему на колено. — Да как называется-то? — не выдержав, спрашивает Чарли. — Не помню, — отмахивается Уильям. Остальные дружно стонут, закатив глаза. Мэри, склонившись к Пьеру, драматичным полушёпотом поясняет, что Уильям — мастер откапывать сокровища малоизвестного кинематографа, цены бы ему не было, если бы научился ещё сохранять или хотя бы запоминать названия. — Ты же учишься на теологии? — подаёт голос Томми. Он тоже сидит в кресле, и за ним, кажется, следят особенно, не подливая лишний раз пива, как старшие братья, привыкшие заботиться о младшем. — Понятия не имею, чем занимается современная теология, — признаётся Ричард. О, это он зря. Пьер отставляет бокал и зачитывает им целую лекцию о своей специальности. Может быть, его немного ведёт от пива, так смешно налитого в винный бокал, а может, дело в обожающем и восхищённом взгляде Джона Тэлбота, направленном снизу вверх. Когда он заканчивает, в комнате повисает молчание. — Нихрена себе, — подводит итог Чарли. — Гарри, налей Его Преосвященству ещё! — кричит Томми, перегнувшись через подлокотник. Пальцы Джона Тэлбота сжимают колено Пьера вопросительно. Пьер поводит плечами. Ему даже льстит такое обращение — в узком кругу. Они расходятся глубоко за полночь — только спящего Томми заботливо перекладывают на диван Уильям и Джон, а Мэри укрывает его пледом и ставит рядом бутылку воды. Пьер остаётся. Когда они выходят на крыльцо проводить остальных, Джон собственнически приобнимает его за пояс. А потом, оставшись наедине, коротко касается губами шеи. — Пройдёмте в спальню, — предлагает он и весело щурится: — Ваше Преосвященство? — Пройдёмте, — чопорно отзывается Пьер, — мессир.