Иди на мой голос

«Я на это не подписывался», — только эта мысль и осталась у Атлетико в голове на седьмой час езды по пустой ночной дороге; несколько раз ему попадались военные патрули, но, к счастью, ни один не попытался остановить его — он не помнил даже, взял ли с собой документы, уезжая из Мадрида второпях, а денег в его кошельке вряд ли хватило бы для сколько-нибудь убедительной взятки. Барселона прерывисто, тихо дышала на сиденье с ним рядом — Атлетико убеждался в этом несколько раз, поднося раскрытую ладонь к ее лицу, расчерченному полосами запекшейся крови. «Ну нет, она не умрет», — такой нехитрой мыслью он успокаивал себя, заезжая в Сант-Жерваси; уже занималось утро, и из домов на улицы выползали первые сонные прохожие, но рядом с крошечным отелем, напротив которого Атлетико остановил машину, лишних глаз и ушей не нашлось. — Есть свободные комнаты? — поинтересовался он у зевающего за стойкой хозяина. Тот широким шестом указал на стену рядом с собой, увешанную брелоками с ключами: — Сколько угодно, сеньор. Атлетико заплатил за двое суток вперед, и хозяин, прибрав деньги в кассу, любезно поинтересовался, не нужно ли еще что-нибудь. — Чистую воду и бинт, — ответил Атлетико, торопясь обратно к машине, где оставил пока Барселону — не зная, найдется ли для них место или им придется отправляться восвояси, лучше было не таскать ее туда-сюда лишний раз. На всякий случай он прикрыл брезентом и ее лицо; хозяин, едва увидев столь устрашающий груз у него на руках, многозначительно приподнял брови, но ничего не сказал — видимо, успел навидаться и не такого, — и снял со стены один из ключей. — Плачу сверху, — сказал Атлетико, когда хозяин открыл перед ним дверь комнаты, будто заправский швейцар, — если нас не побеспокоишь и будешь держать язык за зубами. — Конечно, сеньор, — тот степенно кивнул и уже думал уходить, но Атлетико остановил его. — Еще кое-что. Есть тут ванная? — В конце коридора, сеньор. У нас водопровод, — добавил хозяин с гордостью, — горячая вода есть всегда. — Прекрасно, — ответил Атлетико и захлопнул перед его носом дверь. Барселона у него на руках по-прежнему не шевелилась, и он уложил ее на кровать, прежде чем развернуть брезент — это потребовало от него значительного внутреннего усилия, и хоть он старался убедить себя, будто будет готов увидеть что угодно, в первую же секунду понял, что не готов. На теле ее не было ни одного неповрежденного места, это было видно даже сквозь оставшийся на ее коже слой грязи: кровавые ссадины на руках и лице, почти черные следы от ударов по ребрам, грудь то ли в порезах, то ли в укусах — уже этого было довольно, чтобы в животе и горле Атлетико собралась тошнота, а ведь он все еще не осмелился опустить взгляд ей ниже пояса. Он не знал, за что браться первым; он даже примерно не представлял, что делать в таких случаях. Может, стоило позвать врача — но как найти его в чужом городе, как объясниться, чем заплатить после того, как все его невеликие сбережения ушли на оплату гостиницы? И хотела бы Барселона, чтобы в то, что с ней было, оказался посвящен какой-то чужой человек? — Каэтана, — позвал Атлетико без особой, впрочем, надежды. Она не откликнулась. Только продолжала упрямо и мелко дышать. — Ну, хорошо, — сказал себе Атлетико, сбрасывая куртку и закатывая рукава рубашки. В первую очередь, Барселону стоило обогреть и отмыть — ночи в горах были не по-летнему холодны, и она должна была до костей продрогнуть, пролежав на земле почти сутки. Ванная нашлась там, где указывал хозяин, и даже про горячую воду тот не соврал — Атлетико долго возился с краном, пытаясь добиться нужной температуры, потом заткнул сливное отверстие пробкой и стал ждать. Небо за узким окном постепенно наполнялось светом; шум воды гулко отражался от кафельных стен, обступая Атлетико, как завеса, сминая и парализуя его уставший, опухший мозг. Последующие минуты прошли для него в прострации, как в моменты между сном и явью, когда сознание не может определиться, желает ли остаться в реальном мире или мягко соскользнуть во власть ночного забытья. Атлетико был бы не прочь забыться — например, напиться до полного остекленения, чтобы лежать в постели и смотреть, как кружится потолок, — но не сейчас, когда в комнате оставалась Барселона, которой неоткуда было ждать помощи, кроме как от него. Она лежала на кровати в том же положении, в котором он оставил ее, уходя. Он нашел в шкафу полотенца, набросил на шею сразу два, потом снова подхватил Барселону на руки, успев при этом подумать, что впервые видит ее без одежды — возможно, поэтому она казалась сейчас такой маленькой и невесомой, или это просто он так устал, что уже не ощущал ее тяжести, как и душа его, застывшая, онемевшая, не ощущала в те минуты ни смятения, ни шока, ни боли. Все, что бы Атлетико ни делал, делалось им хладнокровно и рассудочно — ванна была набрана примерно наполовину, и он опустил Барселону в воду, спросил вслух, будто она способна была услышать: — Не горячая? Барселона вздрогнула, но не открыла глаза, оставаясь безучастна и недвижна, как кукла. Ванна была слишком мала для ее роста, и грудь ее, колени и плечи остались не скрыты водой, но это было и к лучшему, ведь так она не смогла бы захлебнуться по какой-то случайности. Вода пошла бурыми разводами, и Атлетико порадовался, что догадался загодя наполнить еще и стоящий рядом таз. В него он бросил одно из полотенец, сложенное вчетверо, и держал его под водой до тех пор, пока оно не пропиталось насквозь, и затем опустил его на плечо Барселоны, провел ниже, отчищая смугловатую, исцарапанную кожу от земли и крови. — Каэтана, — проговорил он, беря ее безвольную руку, видя, как проступают на ней пятна от пальцев, которые держали, хватали, выламывали запястье, — будет так проще, если ты мне поможешь. И она вдруг заговорила в ответ, только сказала при этом какую-то какую-то невнятную чушь: — Matalasser… Digues-los que se'n vagin… No en puc més…* Если он правильно разобрал первое слово, то она его все-таки узнала, и Атлетико бы обрадовался этому, если б сохранял еще способность что-то чувствовать. Что значит все остальное — он не имел и примерного понятия. — Нет, прости, — произнес он, стараясь говорить мягко и успокаивающе, хотя и подозревал, что его низкий, грубоватый голос мало приспособлен к этому, — я не понимаю этого языка. Она громко, оборванно всхлипнула и замолчала. Похоже, сознание вновь ее покинуло. — Какие ублюдки, — проговорил Атлетико вполголоса, потому что только это ему и оставалось — сотрясать воздух бесцельной и бессильной руганью, — какие сволочи, свиньи, мрази, я бы убил их всех. Он, конечно, врал. Он никогда не думал, что способен кого-нибудь убить, и сейчас, даже дай ему в руки оружие, укажи на тех, кто издевался над Барселоной, наверняка струсил бы, не нашел в себе решимости, чтобы нажать на спусковой крючок. Как тогда на охоте, когда он стоял и смотрел на то, как бьется и извивается на земле его несчастная лошадь, и сжимал в дрожащей руке пистолет, и боялся сделать только хуже, пока не подошел Мадрид, отстранил его, забрал у него чертов ствол и всадил бедному животному пулю прямо в глаз. «Так будет лучше, — звучал у него в ушах убаюкивающий голос Мануэля. — Она все равно искалечена. Ей не повезло. Очень жаль». Атлетико пришел в себя, поняв, что вода с полотенца капает ему на штаны. Барселона продолжала лежать, откинув голову, и как будто все еще не чувствовала прикосновений. Он обмыл ее вторую руку, вытер от крови разбитое лицо, не без трепета дотронулся до груди. Вокруг сосков краснели отпечатки зубов; Атлетико, закусив губу до того, что кровь едва не пошла у него самого, аккуратно обвел полотенцем и их. Не сломали ли ей что-нибудь? Ее тело срастит кости много быстрее, чем это сделало бы тело человека, но все равно на это может понадобиться не день и не два… Становилось душно. Он с наслаждением выпрямился, подошел к окну, чтобы открыть его. Снаружи в помещение пролилось солнце, проник шум машин и гул спешащей толпы, дальний свист отходящего поезда — будто и не происходило ничего необычного, будто и не было нигде никакой войны. — Чтоб вас всех, — пробормотал Атлетико с необъяснимой неприязнью, прежде чем вернуться к Барселоне. Чтобы обнажить ее тело целиком, он спустил из ванны почти всю воду; тщательно отжал и снова намочил полотенце, вяло надеясь про себя, что за прошедшие часы достаточно очерствел внутренне и стойко справится с тем, что предстояло ему теперь. Труднее всего было не отводить взгляд и не жмуриться, смотреть на тело Барселоны так, будто это был какой-то бездушный предмет, например музейный экспонат, требовавший тщательного ухода. Атлетико никогда не был завсегдатаем Прадо, но сейчас пытался вообразить себя смотрителем, которому нужно избавить от пыли какую-нибудь особенно древнюю и ценную статую, по стечению обстоятельств похожую на обнаженную женщину. Колени со свезенной кожей, опоясывающая бедро рана (наверняка от резинки чулка, которую разорвали, а не сняли, как положено), еще синяки от пальцев, слишком многочисленные, сливающиеся друг с другом — все это искусная работа скульптора, но и только. Повторяя про себя эту мысль, Атлетико тщательно оттирал каждую пылинку и каплю слякоти, останавливался, чтобы передохнуть — в общем, делал все, только чтобы оттянуть момент, когда ему придется… придется… — Каэтана, — произнес он умоляюще, вглядываясь в ее лицо, пытаясь уловить хоть малейший признак, что Барселона слышит его и откликнется, что она не оставит его, — прошу тебя, посмотри на меня. Она молчала. Тело ее покрылось мурашками, но в остальном можно было решить, будто она спит. Улизнуть было некуда. Атлетико был один. — Хорошо же, — прошептал он, снова промакивая полотенце в воде, — не говори, что я тебя не предупреждал… Почти не дрогнув, он раздвинул ей ноги, направил руку к промежности, прижал полотенце к тошнотворному полузасохшему месиву из крови и спермы. Барселона закричала сразу — пронзительным, сорванным криком, от которого у Атлетико в голове зазвенело, а в сердце стало так пусто, что он успел подумать, будто сейчас свалится замертво. — Нет, пожалуйста, — подскочив, он закрыл ей рот свободной ладонью, и она продолжила выть в нее, так и не открыв глаз, — пожалуйста, сюда же весь отель сбежится… Она не слышала. Все, что он мог сделать — быстрее закончить дело, пусть это было и чертовски неудобно делать в таком положении. Ногой Атлетико подвинул к себе таз, кое-как смочил в нем полотенце, продолжил отмывать все, что оставалось на теле Барселоны, и зажимал при этом ей рот, и увещевал ее в чем-то, и старался изо всех сил не чувствовать себя мерзавцем. — Si us plau… si us plau…** — забормотала она, стоило ему отступить, и внезапно перешла со своей тарабарщины на понятный ему язык, — пожалуйста, отпустите меня… Атлетико уже ни о чем не думал — просто потому что иначе свихнулся бы начисто. Изгаженное полотенце он бросил на пол, грязную воду слил в раковину и, наполнив таз еще наполовину, кое-как помыл Барселоне волосы — с них тоже натекло грязи, но она сама, по крайней мере, на это не реагировала. — Вот и все, — сказал он, сливая в трубу остатки воды, и добавил со смешком почти истерическим, — раз плюнуть, правда? Ответа не было, но Атлетико его уже и не ждал. Кое-как завернув Барселону в чистое полотенце, он отнес ее обратно в комнату, уложил под одеяло, размышлял недолго, не улечься ли рядом, не попробовать ли хоть ненадолго уснуть, но сначала решил все же спуститься вниз. — Нелегкая ночка выдалась, да, сеньор? — обратился к нему хозяин, и сочувствие в его голосе, похоже, даже не было наигранным. Атлетико облокотился на стойку. Голова у него гудела. — Есть выпить? — В доме напротив кафе, — откликнулся хозяин, поднимаясь со своего стула, — они должны быть уже открыты. Я принесу вам, что пожелаете. Атлетико бросил перед ним последнюю купюру, оставшуюся в его кошельке. — Бутылку чего покрепче. И курева зацепи. — Сию минуту, сеньор, — сказал хозяин и испарился. Оставшись в тесном, пахнущем затхлостью холле в одиночестве, Атлетико опустился в единственное кресло. Пыльное и продавленное, оно оказалось внезапно уютным, из него не хотелось вставать; дожидаясь возвращения хозяина, Атлетико закрыл глаза, слушая звуки продолжавшегося снаружи утра, и почти сразу провалился в тягомотную, темную дрему. *** Квартира, полученная от щедрот военного министерства, была почти новой — не чета той конуре, в которой Атлетико жил до этого. Барселона с интересом изучала обстановку, пока он рылся в ящиках на кухне, пытался найти что-то, чем можно было открыть бутылку вина. — У тебя здесь уютно, — сказала она с легкой завистью. — Ты хорошо устроился. — И вполовину не так хорошо, как Мануэль, — отмахнулся Атлетико. — Его старые апартаменты, говорят, разбомбили, но от правительства он получил новые — с видом на Гран Виа, просторнее раза в два… Барселона оборвала его: — Хватит. Не хочу о нем говорить. Действительно, к чему это было? Мануэль все еще не отпускал его, как надоедливый, досаждающий призрак; Атлетико сделал усилие, чтобы стряхнуть с себя мысли о нем, вернуться к своей нынешней, куда более приятной компании. В ящике, наконец, нашелся штопор, Атлетико принялся вкручивать в пробку блестящее острие, и тут Барселона спросила у него: — А где ты хранишь книги? Он замер на секунду, начиная ощущать, что краснеет. Конечно, вопрос был для нее естественным — у ее отца, говорят, была собрана целая библиотека, и с Мануэлем она могла беззаботно беседовать на латыни, не запинаясь и не задумываясь ни на секунду. Атлетико слушал их разговоры, из которых ни слова не понимал, и не знал, куда себя деть; похожее чувство завладело им и сейчас, когда он предпочел бы оказаться у позорного столба под градом насмешек и проклятий, чем встречать взгляд Барселоны, невинный и любопытствующий. — Книги — это не мое, — отозвался он, нажимая на штопор так остервенело, что тот проткнул пробку насквозь. — Никогда не уделял им слишком много времени. — О, — Барселона, кажется, растерялась не меньше, чем он, и принялась преувеличенно тщательно изучать взглядом стены и дверной проем, — ну, книги — это вовсе не так скучно, как многие думают, и я могла бы тебе пока… о, а что за той дверью? — Ванная, — глухо ответил Атлетико, проследив за направлением ее руки. Барселона вздохнула с таким восторгом, будто увидела какое-то экзотическое сокровище: — Ванная! И ты мне не говорил? — Да это просто… — он все-таки вытащил неподатливую пробку из горлышка и, наполнив бокалы, последовал за своей гостьей, которая уже распахнула дверь и осматривала внутреннее убранство комнаты. — Ну да, я долго пытался выбить себе собственную ванную с водопроводом. Тут и горячая вода всегда есть. — Как это… — она не закончила фразы, взяла у него бокал и, сделав быстрый глоток, качнула головой в сторону. — Можно? — Что… — Атлетико не сразу понял, о чем она. — Хочешь ванну набрать? Да хорошо, без проблем. Все это уже было с ним, но теперь было совсем по-другому; пока ревел и стонал старый кран, исторгая из себя поток воды, Барселона раздевалась неторопливо, пила вино, о чем-то непринужденно болтала. Атлетико слушал шум, отражающийся от кафельных стен, и отвечал невпопад, занятый больше тем, чтобы побороть воспоминания, не размывшиеся и не поблекшие с годами, всегда приходившие к нему, когда он был меньше всего готов встретить их. Барселона залезла в воду первая, улыбнулась блаженно и расслабленно, непонимающе посмотрела на Атлетико. — А ты? — Хочешь, чтобы я присоединился? — он отчего-то стушевался еще сильнее, чем от вопроса про книги, хотя в его положении было, откровенно говоря, уже нечему смущаться. — Конечно, конечно. Сейчас. В ванне было достаточно места для одного, но маловато для двоих; вода едва не перелилась через край, и Атлетико схватился за бортик, пытаясь устроиться удобнее и не зашибить Барселону при этом. Он и вздохнуть не успел, как она заползла ему на грудь, уткнулась лицом ему в шею, обхватила руками за талию, хоть ей и пришлось для этого согнуться, подтянуть ноги почти к самой груди. Атлетико обнял ее, погладил, еле касаясь кожи, будто все еще оставались на ней раны и любая неаккуратность могла причинить боль, и спросил — отчего-то этот вопрос был мучительно необходим ему и разросся бы в горле, не будучи высказанным, и перекрыл бы дыхание: — Ты помнишь? — Что? — она вздрогнула, прижимаясь к нему теснее, и Атлетико подумал, что все же стоило ему промолчать. — А, да. Я помню. Но все как в тумане. Я слышала шум воды. И твой голос. И… их тоже. Мне казалось, они все еще рядом. От воды поднимался пар, мелкими каплями оставался на коже и застилал глаза. Атлетико на пару секунд смежил веки, чтобы с ним не случилось ничего лишнего и неуместного. — Прости, — беспомощно выдохнул он, — я сделал все, что мог. Она приподняла голову, уставилась на него так, будто не верила в реальность произнесенных им слов. — «Прости»? Перестань. Тебе не в чем себя винить. Ты вообще не должен был это делать. Не должен был ехать туда за мной. — Снова ты рядишь меня в героя, — сказал Атлетико, — мне было проще поехать, чем остаться и потом думать об этом всю жизнь. — И как? — в ее темных глазах блеснула насмешка. — Помогло не думать? Атлетико промолчал, только прижал ее к себе крепче, и она не стала его больше мучить, снова устроила голову у него на груди. «По крайней мере, она здесь, — думал он, рассеянно сжимая ее плечо, слушая, как капает вода из неплотно закрытого крана, — она здесь, ей не больно, она не страдает». Когда именно это успело стать важным для него, он так и не уловил. — Не молчи, — попросил он почти шепотом. — Говори что-нибудь. На любом языке, на каком хочешь. Только не молчи. Она ничему не удивилась, не задала вопроса и вообще как будто ждала этого — задумалась на пару секунд, а потом Атлетико услышал ее голос, удивительно мирный и глубокий, в который хотелось погрузиться, как в озерную воду, и слушать его, крепко закрыв глаза. — Res no és mesquí, perquè els dies no passen; i no arriba la mort ni si l'heu demanada. I si l'heu demanada us dissimula un clot perquè per tornar a néixer necessiteu morir. I no som mai un plor sinó un somriure fi que es dispersa com grills de taronja…*** Она произносила чуть нараспев слова, которые Атлетико не понимал, и он перебирал ее волосы, слепо смотрел поверх ее головы в стену, украшенную старыми, кое-где сколотыми расписными плитками. Его медленно, неотступно обволакивало тепло, и он надеялся изо всех сил, что Барселона чувствует то же самое.