Звёздная болезнь

Их роман, если это можно было так назвать, превратился в странную партизанскую войну против всего мира, а главными врагами были гений с приставучем и старый звездочёт. Знайка, погруженный в расчеты межгалактической пыли, вроде бы ничего не замечал. Но его способность появляться в самый неподходящий момент была сверхъестественной. Стоило Стекляшкину в лаборатории, под предлогом обсуждения спектрального анализа, провести пальцем по запястью Пилюлькина, как дверь распахивалась: — А, вы тут! Отлично. Пилюлькин, мне нужен твой взгляд на эти показания давления у Незнайки. А ты, Стекляшкин, проверь, не связано ли это с лунными циклами? — И они расходились, обменявшись взглядом, полным ярости и обещаний. Звездочкин из Солнечного города был еще хуже. Этот милый, бесхитростный малыш обожал ночевать в обсерватории, проводя ночи напролет в болтовне со Стекляшкиным. А Стекляшкин в это время сходил с ума. Он сидел, кивал на рассказы о туманностях, а сам краем глаза видел, как Пилюлькин, злой как черт, наливает себе вечерний чай. Его тонкие пальцы сжимали кружку так, что вот-вот треснет фарфор. И Стекляшкин знал — эти пальцы должны были бы сейчас быть в его волосах. Накопленное напряжение искало выхода. По ночам, когда дома затихали, Стекляшкин превращался в тень. Он крался по улицам, как настоящий астроном-наблюдатель, чтобы на секунду прильнуть к двери домика Пилюлькина, услышать за деревом ровное дыхание. Иногда дверь была не заперта. Щель, темнота, и быстрый, жадный поцелуй в полумраке, шепот: — Скотина, я тебя ненавижу. —Молчи, дурак. Спи. И он возвращался к себе, с запахом докторского мыла на губах, с бешено колотящимся сердцем. Это было хуже, чем ничего. Капля воды для умирающего от жажды. Командировки стали одновременно адом и раем. Адом - потому что в поезде или в гостинице Каменного города они были под прицелом десятков глаз. Они сидели напротив друг друга на совещаниях, и Стекляшкин смотрел, как Пилюлькин чиркает зажигалкой, поднося огонь к своей дурацкой тонкой сигарете, и ему хотелось сломать этот стул и придушить кого-нибудь. Но однажды, по дороге в Зеленый город, их поселили в одном номере по ошибке. Знайка и Звездочкин были в другом. Дверь закрылась. Наступила тишина. Они стояли, глядя друг на друга, как два изможденных волка. — Ну что — сипло произнес Пилюлькин, скидывая пиджак. — Телескоп сломался? Нужен срочный ремонт? Больше не было сил на церемонии. Они рухнули на кровать в одежде, в яростном, бесшумном падении, где все слова заменяли руки, губы, зубы. Это был не секс, а сброс накопленного за месяцы тактильного голода. Рубашки рвались, ремни со звоном падали на пол. Стекляшкин, прижимая Пилюлькина к матрасу, рычал ему в ухо отборнейший мат, на который тот лишь хрипел в ответ, царапая ему спину. А на утро, за завтраком, они снова были сухими и колючими. Пилюлькин что-то бурчал о необходимости дезинфекции общественных помещений, а Стекляшкин, пряча синяк на шее под воротником, молча ковырял ложкой кашу. Их ноги под столом на секунду встретились, и этого легкого прикосновения хватило, чтобы по телу пробежала молния. Именно в эти моменты тотального напряжения и рождались их «ржачь» - вспышки того самого инфантилизма, вернее сказать идиотизма, который они так прятали. Однажды Знайка застал их в кладовке. Они сидели на полу, по колено в старых бумагах, и с остервенением играли в «морской бой» на обороте какой-то звездной карты. — Топил! Блядь, попал! Твой четырехпалубник горит! — ликующе кричал Пилюлькин, тыча пальцем в бумагу. —Это жульничество! Ты подглядывал! — возмущался Стекляшкин, его обычно бледное лицо раскраснелось. Увидев Знайку, они замерли, как школьники. Затем Пилюлькин с деланным кашлем поправил халат, а Стекляшкин сделал вид, что изучает пыль на стеллаже. — Вы… это… — Знайка был ошарашен. —Тактическое планирование — буркнул Стекляшкин. —Тренировка логики для пациента с атрофией мозговых извилин — добавил Пилюлькин, указывая на астронома. Знайка покачал головой и удалился. Дверь закрылась. На секунду воцарилась тишина, а затем они оба, не сговариваясь, фыркнули. Фырк перерос в сдержанный смех, а потом они уже хохотали, уткнувшись лицами в старые папки, давясь и взвизгивая, как два полных идиота. В другой раз, после изматывающей конференции в Каменном городе, они засели в номере с бутылкой дешевого вина. Играли в «крокодила». Пилюлькин показывал «астронома, у которого сломался телескоп», изображая нелепую драму с падениями и стенаниями. Стекляшкин, который уже изрядно выпил, катался по кровати со смеху. Потом он показывал «доктора, который боится уколов», и Пилюлькин бросал в него подушкой, визжа от смеха. В эти минуты все барьеры рушились. Не было ненавистного астронома и зануды-доктора. Были два засранца, нашедших друг в друге того самого потерянного мальчишку, с которым можно подурачиться, послать всех к черту и просто по-идиотски, по-гопнически поржать до слёз. Утром они просыпались, иногда на одной кровати, в одежде, с тяжелой головой. Стекляшкин смотрел на спящего Пилюлькина, на его разметавшиеся волосы и расслабленное, без привычной гримасы раздражения, лицо. Он осторожно, почти не дыша, протягивал руку и касался его щеки. В этот миг не было ни звезд, ни болезней, ни Знаек, ни Звездочкиных. Было только это тихое, нелепое, пиздецки сложное и бесконечно его собственное счастье. И ради этих пяти утренних минут он был готов терпеть всё остальное.