Не обещай

Раньше в твоих глазах отражались костры Теперь лишь настольная лампа, рассеянный свет Что-то проходит мимо, тебе становится не по себе Это был новый день — в нём тебя нет

Густой туман окрашивался кроваво-красным, скрывая за собой дорогу. Рассвет ровно ложился на посеребрённую инеем траву под ногами. Глаза застилала то ли кровь из пореза над бровью, то ли красная пелена солнца. Едва видимый вокруг мир качался и дрожал, но сталкер упрямо шёл вперед, словно не замечая этого. Шаги тихо шелестели по влажной траве, еловые ветки колыхались от слабого ветра. Было слишком тихо. Нехорошо тихо. В Зоне тишина могла таить в себе слишком много опасностей. Стрелок остановился, вытирая лицо рукавом. Плевать, что испачкал куртку кровью. В голове была лишь одна мысль — дотянуть ещё немного, совсем чуть-чуть и рухнуть, хоть на пол, хоть в сильные руки друзей. До убежища оставалось пройти какие-то два километра. Внезапно тишина нарушилась громким треском ломающихся веток откуда-то сверху. Стрелок резко поднял голову вверх, на звук, и это стало ошибкой. Мир, до того лишь тихо качающийся в глазах, мгновенно закружился, поплыл и сузился до такой степени, что, кроме темноты, сталкер ничего не смог увидеть. Ощущение падения не сразу дошло до него — спина ударилась обо что-то твёрдое, раненный бок вспыхнул огнём, а шум в ушах вверг Стрелка в полную дезориентацию. Он стиснул зубы, пытаясь дышать глубоко и ровно, но сердце заходилось в таком бешеном ритме, что лёгкие не успевали захватить кислород, и сталкер попросту задыхался, хоть и пытался поддаться выученным ещё давно советам Дока спокойно вдыхать и выдыхать и не рыпаться, если чувствуешь, что скоро потеряешь сознание. Сколько он так лежал, известно было одной Зоне, но шум в ушах становился тише, пока не перешёл в едва слышный, нарастающий гул. Зрение постепенно возвращалось, хоть и глаза на солнечный свет реагировали, как на самый яркий прожектор. Медленно, осторожно приподнимаясь на локтях, Стрелок стискивал зубы, сдерживая стон. Разодранный когтями кровососса, с которым этой ночью он встретился на Армейских Складах, левый бок отдавал жгучей огненной болью, а голова всё ещё кружилась, видимо от кровопотери и почти пятидесяти часов без сна. В груди что-то болело, словно растягиваясь и надрываясь, сердце опять начинало колотиться о рёбра. Проанализировав свою ошибку, Стрелок не стал резко вскакивать, а продолжил медленно, сантиметр за сантиметром, подниматься, растягивая раны и боль, словно пытку. Опираясь правой рукой на поросшее мхом и наверняка таящее много радиации дерево, он осторожно выдохнул. Под капюшон куртки, слетевший во время падения, набились еловые иголки, неприятно впившиеся в кожу. Руки дрожали, голова кружилась. До убежища оставалось двадцать минут. Спуск в подземелья Агропрома появился из тумана, словно из ниоткуда. Стрелок не помнил, как дошёл до него, проделав путь только по наитию и на огромном везении. В округе ему не встретился ни один сталкер, будь то друг или враг, и это было странно. Зона никогда не бывает пустынной, её организм кишит мелкими паразитами-людьми, которые за хабар готовы выгрызть друг другу глотки, которые делят её территорию, пытаясь отрезать себе кусок побольше. В коридоре мигала лампочка, сводя с ума. Болела голова, закрывались глаза от вспышек света, но Стрелок чувствовал себя так, будто у него открылось второе дыхание. Осторожно и медленно ступая по узким коридорам, сталкер настороженно выглядывал за углы, но так никого и не встретил ни в одном из протяжных туннелей и многочисленных комнат подземелья. Взобравшись по лестнице и протиснувшись в узкую трубу, Стрелок наконец позволил себе расслабиться — мир в очередной раз за последние несколько часов закружился, и сталкер поддался темноте, чувствуя, как его подхватили сильные руки. Где-то на краю сознания он услышал крик: — Эй, Стрелок! Три длинных шрама перечёркивали левый бок. Рубец пересекал левую бровь. Они были его осязаемой памятью, служили напоминанием, что когда-то рядом были те, на кого можно положиться. Стрелок разглядывал пустые бетонные стены, будто те хранили ответы на его молчаливый вопрос «почему». Почему так? Почему с ним? Почему умерли те, кто нанёс Зоне меньше вреда? Хотя на этот вопрос он мог бы ответить и сам — месть. Забирая то единственное ценное у Стрелка, Зона играла с ним, как кошка с мышкой — как долго выдержит человек, потерявший память, разыскивая свою жизнь по кусочкам, и в конце концов понявший, что ничего, кроме боли, не осталось? Хотя его потеря памяти была всего-то ошибкой программы. Ценой за эту оплошность, правда, были многие часы, проведённые на коленях у двух крестов на Армейских Складах. Стрелок вымаливал прощение у друзей, но знал, что никогда не будет прощён — мёртвые не говорят. Обводя взглядом небольшую комнату, Стрелок пытался вытянуть из памяти хоть что-то. Он до сих пор вспомнил не всё, лишь некоторые обрывки своей прошлой жизни, в которой был хоть немного счастлив. Стрелок посмотрел на полки, стоящие у противоположной стены, на раскиданные на полу коробки, и голова взорвалась внезапной вспышкой боли. Стрелок, балансируя на грани потери сознания, сидел на ящике, облокотившись спиной о стену и откинув назад голову. Призрак мельтешил по комнатке, выискивая аптечку и медицинский набор для зашивания. Три глубоких рваных раны перечёркивали левый бок, а кровь, капающая с разбитой брови, заливала лицо. — Ты прямо-таки заботливая мамаша, Призрак, — со свистом вдохнув, произнес Стрелок, усмехаясь. Напарник бросил в ответ грозный взгляд, но ничего не стал говорить, доставая иголку и шприц-тюбик с обезболивающим. Клык молча стоял в стороне, неодобрительно качая головой, но готовый в случае чего помочь. Ни один из них тогда не думал, что это будет едва ли не последняя их встреча. Воспоминание оборвалось так же резко, как и появилось. По крайней мере, оно объясняло кровавое пятно на стене. Холодный бетон молчаливо смотрел в ответ. Становилось не по себе. Всего какой-то месяц назад Стрелок очнулся на Кордоне, без имени, памяти и с одной единственной целью — убить себя самого. Воспоминания начали возвращаться лишь на Янтаре, когда он увидел Призрака, мёртвого и такого знакомого. Планы по проникновению в самое сердце ЧАЭС, неудачная первая попытка пробраться к самым тайным местам, три дня, проведённые в бреду у Доктора с Призраком под боком, два одиночных похода на север, потеря памяти и холодное мёртвое тело, лежащее на полу в той злополучной лаборатории, чей остекленевший взгляд голубых глаз сталкер запомнил на всю жизнь, как взгляд человека, которого предал. Стрелок хорошо помнил, как делал волокуши из старого плаща и верёвки, как спускался в X-16, как брал на руки холодное, уже начавшее разлагаться тело, и тащил его по всем коридорам, поднимался по лестнице с этим грузом вины и тяжестью леденящего ужаса. Помнил, как, не останавливаясь, медленно шёл по Янтарю на Дикую Территорию, отстреливался от зомби, мутантов и наёмников, защищая тело едва ли не ценой собственной жизни. Помнил горячие взгляды сталкеров в Баре, обращённые на волокуши и его собственные руки, испачканные в крови и грязи, тянущие верёвку. Помнил свободовцев на Армейских Складах, впервые молчавших при нём. Помнил, как несколько часов копал могилу и бережно опускал тело его близкого человека вниз. Помнил, как стоял на коленях у двух крестов и впервые в жизни молился. Помнил, как впервые прощался. Призрак толкает едва вернувшегося в тайник Стрелка к стене, подставляя руку так, чтобы тот не ударился о бетон, касается губами его шеи, обводит едва зажившие шрамы, дотрагивается до его уха языком, оставляя мокрую дорожку поцелуев. Стрелок в ответ тихо стонет, подаваясь вперёд, ближе. Призрак прикусывает нежную кожу под ухом, руками зарывается в жёсткий ёжик волос, проводит широкой ладонью по лицу, поднимая голову Стрелка за подбородок, и впивается губами в чужие. Когда воздуха уже не хватает, Стрелок настойчиво отстраняет Призрака от себя и чувствует чужие руки на своей шее, чуть сжимающие горло. Стрелок хрипит, стонет и выгибается навстречу, чувствуя холодный металл кольца на своей шее. Ему нравится чувствовать себя зависимым от чужих действий, доверять настолько, что срывает крышу от такого слепого безумства. Стрелок знает, что доверие когда-нибудь сломает его. Он всегда позволяет Призраку делать с собой всё, что угодно. Потому что верит. Потому что знает, кому можно довериться и полностью отдаться, получив то же самое взамен. Когда в глазах чуть ли не темнеет от нехватки воздуха, Призрак отстраняется и отходит чуть в сторону, несколько минут просто рассматривая Стрелка, слабо улыбающегося и всё ещё прижатого спиной к стене в попытках отдышаться, а затем подаётся вперед, навстречу чужим губам, чтобы поцеловать их, коснуться его ладоней, сжимающих бедра. Стрелок отстраняется первым, смотрит в голубые глаза, целует его запястье и шепчет «не оставляй меня никогда, прошу», повторяя эту фразу несколько раз, отпечатывая её в голове настолько, что она мигает там красной лампочкой. Стрелок точно понимает, что доверие когда-то сломало его. Это был последний их день, который Стрелок смог вспомнить. Спустя несколько часов, когда все следы их порывистой связи были скрыты под одеждой, и оружие лежало наготове, Призрак беспокойно вглядывался в лицо Стрелка, отпечатывал в памяти все шрамы, старые и новые, пытаясь поймать этот момент. — Эта одержимость тайнами Зоны тебя погубит. Ты слишком изменился с вылазки на ЧАЭС, — и правда: Стрелок больше молчал, хмурился и ни разу не ответил на банальное, но такое родное «эй, всё хорошо?». — Ничего не случится, я обещаю. Обещаю, что мы встретимся вновь, — Стрелок поднялся, взял с пола оружие и рюкзак. Уже уходя, он обернулся. — До встречи. — Прощай, — ответил Призрак, понимая, что, скорее всего, никакой встречи уже не будет. За ними велась охота, а Зона не любила, когда лезли в самое её сердце — она обязательно расплатится. Тогда это было похоже на прощание, хоть Стрелок и убеждал себя в обратном. Но Зона, словно повелительница, единственное божество сталкерского мира, распорядилась мстить, и теперь в голове было отпечатано — не давай никаких обещаний.

Раньше в твоих глазах отражалась ночь

Теперь, когда за окнами ночь, твои глаза спят

И вот, на рассвете ты не заметил, как начался новый день

Ты до сих пор в старом — там нет никаких преград