Ревность с когтями

В Императорском Дворце царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Рыжий кот Николай, чья шерсть отливала золотом в огненном свете, величественно восседал на бархатной подушке трона. Его пушистый хвост мерно покачивался, а бдительные глаза были прикрыты в мнимой дремоте. Рядом, на ковре пониже, свернулся клубком его верный черный кот, Александр. Его шерсть была густой и глянцевой, как смоль, но сегодня по ней пробегала мелкая дрожь. Причиной тому был другой кот — стройный, породистый сиамец с невероятно голубыми глазами и дерзким завитком на кончике хвоста. Пушкин. Он грациозно расхаживал перед троном, забавляя Николая каким-то новым залихватским стихом о мышиной охоте. Его голос был мелодичным и насмешливым. Александр прижал уши и тихо заурчал, но не от удовольствия, а от раздражения. Он ненавидел эти визиты. Ненавидел, как этот вертлявый кот крал внимание его Императора. Николай ловил каждое его слово, а его рыжие усы подрагивали от усмешки. Внезапно Пушкин, проходя мимо, наступил Александру на кончик хвоста — якобы случайно. Но взгляд, который он бросил черному коту, был исполнен ядовитого торжества. — Ой, простите, ваше сиятельство, — пропищал сиамец, — не заметил вас в полумраке. Вы так сливаетесь с тенями. Это была последняя капля. С тихим, но грозным шипением Александр вскочил на лапы, его спина выгнулась дугой, а хвост превратился в громадную пушистую кисть. —Убирайся! — прорычал он, низко и глубоко. Пушкин фыркнул и принял такую же угрожающую позу. Завязалась короткая, яростная потасовка — клубок шипения, летящей шерсти и быстрых ударов лапами с когтями. В основном, досталось Пушкину, которого Александр буквально вышвырнул за дверь. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Николай поднялся с подушки, его рыжая грива взъерошилась от негодования. — Александр! Что это за манеры? — его голос был холодным, как лед на Неве. — Драться, как какой-то уличный кот! Ты опозорил себя и меня своей дикой ревностью! Александр съежился. Слова жгли больнее, чем царапины. Он не сказал ни слова, лишь опустил голову, развернулся и бесшумно скользнул из залы, поджав пораненный в драке хвост. Весь день Николай не видел его. Черный кот не явился даже на вечерний доклад о запасах рыбы. Беспокойство начало грызть Императора изнутри. Его собственное рычание прозвучало слишком жестоко. Он отправился на поиски. В своей личной комнате, в корзинке с мягкими подушками, он нашел Александра. Тот лежал, повернутый к стене, свернувшись в плотный, несчастный комок. Его черные лапки подрагивали, а дыхание было полно боли. Сердце Николая сжалось. Он подкрался бесшумно и ткнулся влажным носом в его шеку. — Александр… — прошептал он. Черный кот вздрогнул, но не обернулся. Тогда Николай принялся действовать. Он начал нежно, но настойчиво облизывать его за ухом, потом перешел на шею, к тому месту, где шерсть была особенно мягкой. Он вылизывал его раны, смывая языком следы недавней драки, а вместе с ними — и всю горечь. — Дурак ты, мой черный дурак, — ворчал Николай, продолжая свой ритуал очищения. — Разве ты не понимаешь? Его слова — просто ветер. Пустая болтовня. А твоя шерсть… — он провел щекой по его боку, — она пахнет домом. И силой. И верностью. Александр наконец расслабился, его тело обмякло. Тихое, сбивчивое урчание, похожее на плач, проходило. Николай в ответ заурчал громче, глубоко и успокаивающе. Он терся о него всей своей рыжей, могучей стороной, оставляя на нем свой запах, который говорил яснее любых слов: «Ты — мой». Он повалил его на бок и продолжил облизывать уже без всякой грусти — с страстью и нежностью, переходя к животу, заставляя Александра бессильно брыкаться задней лапой. — Ни один голосистый сиамец, — проурчал Николай ему прямо в самое ухо, обжигая его горячим дыханием, — не заставит мое сердце биться так, как бьётся сейчас. Ты — мой черный страж. Мое самое темное и верное сокровище. И когда Александр, наконец, обернулся и ткнулся носом в его шею, отвечая на его урчание своим, более спокойным и глубоким, Николай знал — все сомнения развеяны. Они лежали, переплетенные, рыжий и черный, два кота против всего мира, а их совместное урчание наполняло комнату теплом и безмятежным покоем.