Начало новой жизни

Итака пьянела третий день прямо на глазах. Воздух в доме Одиссея был густым и сладким. Он состоял из смеси дыма от алтарей, свежего вина и аромата прорезавшихся ростков, выставленных в глиняных горшочках в честь Антестерий. Праздник памяти предков и пробуждения жизни витал повсюду. Но в покоях Антиноя пахло только терпкими, горькими травами от тошноты, а так же его собственным, изменившимся запахом. Таким повзрослевшим в последнее время, насыщенным, глубоким, с нотами сандала и увядания. Он стоял, опираясь на подоконник. Прокручивал в пальцах листья на лежавшем венке и смотрел на прекрасно открывающийся вид шумного города. Его отражение в полированном камне было чужим: изможденное лицо, темные круги под глазами и самое ужасное огромный, тугой живот. Беременность подходила к концу(но явно не подходила к лицу), делая каждое движение мучительным, а нрав ещё более острым, чем раньше. Внезапно в комнату хлынул запах солнца, ветра, оливкового масла и молодого, дикого альфы. Конечно же, это был Телемах. Его плечи еще не могли похвастаться мощью, как говорилось сильного пола, но в каждом движении читалась хищная грация. Его запах врезался в сознание Антиноя, вызывая древний, инстинктивный, но до ужаса унизительный отклик сущности. — Снова ведёшь войну в тылу, воин? — голос Телемаха звенел тревожной бодростью. В руках он сжимал две чаши, — я принес тебе свежего вина, в честь праздника. Первый плоды урожая, подарки самого Диониса. И... — он замялся, протягивая второй, меньший кубок, — немного гранатового сока. Говорят, он полезен для... ну, для твоего положения. Антиной медленно повернулся. Его черные глаза, горящие лихорадочным блеском, уставились на Телемаха. — Моего «положения», — язвительно повторил он, — напомню, оно не требует таких нежностей. Или ты забылся и снова видишь вместо меня глиняный горшок, наполненый... Не знаю! Вашим самым главным сокровищем. Вином Диониса. Ах, да, он не имеет к этому никакого отношения, изготовитель находится прямо передо мной. Хочешь посоревноваться в своём величестве с Богами? Телемах поморщился, поставив чаши на стол. — Я просто... пытаюсь помочь. Ты весь день сидишь на одном месте. Даже не ходишь. — Кажется, твой отец давно наложил запрет на моё передвижение. Или забыл, на каких условиях он оставил мою "прекрасную" жизнь? Я не более чем твой раб, которого прячут даже от гостей и жителей. Настолько он ужасен. — Ты не ужасен. А он не... — Телемах начал и тут же замолчал, зная, что оправдываться бесполезно. Внезапно снаружи, раздался отвратительный, насмешливый, каркающий звук. Такой громкий и зловещий, что Антиной вздрогнул, резко разворачиваясь и внимательно изучая внезапного гостя. Изуродованный, потрепанный жизнью ворон с таким же вниманием осматривал мужчину. Но, несмотря на его жалкий вид, омега сейчас отдал бы что угодно, просто чтоб поменяться судьбами с птицей. По крайней мере, это черное неряшливое пятно было свободно. И оно явно осознавало своё превосходство, насмехаясь над человеком. А может, он был тенью прошлого? Могла ли душа, покалеченная при жизни Антиноем вернуться в этот праздник к жизни в новом воплащении. Кто-то из женихов, не переживших возвращения истиного царя Итаки? А Антиной пережил, вот только какой ценой и стоило ли оно нынешней жизни. Телемах шагнул к паре, его руки непроизвольно потянулись вверх ложась на твёрдые, отекшие плечи. Чтобы по привычке размять хрящики, косточки и мышцы любимого. — Не слушай его. Это просто птица, — словно читая мысли омеги, прошептал альфа. — Не трогай меня! — Антиной отшатнулся, как дикий зверь от огня, — ты ведешь себя так, будто я не выживу и не справлюсь без твоих ухаживаний. До тебя ни один альфа так не носился с омегами. По крайней мере, я не видел. — Я до тебя вообще не знал омег! — выпалил Телемах, и на его щеках проступил лёгкий румянец, — Ты для меня первый. И последний. И я... я не знаю, как правильно помочь тебе. Как спрятать от всех неприятностей и жестокостей этого мира. Пускай и таких незначительных. Я только знаю, что хочу защищать тебя и быть рядом. Его голос дрогнул, а в глазах читалась та самая растерянная нежность, что безумно раздражала и в то же время странным образом трогала Ноя. Он видел, как Телемах смотрит на его живот, не с собственническим удовлетворением, а с благоговейным страхом и любопытством, словно перед ним было не тело, а сложнейший механизм. В этот момент комната заполнилась сильным, подавляющим волю ароматом. На пороге стояла Пенелопа. Её высокая статная фигура. Её альфийский запах, холодный как горный поток, и чистый как полынь. Всё моментально выдавало царский статус женщины и приковывало внимание. — Во дворце снова слышны споры, — произнесла она ровно, — в такой праздник это крайне неуместно. — Мать, мы просто... — начал Телемах. — Я понимаю твою заботу, сын мой, — Пенелопа перебила его, и в ее голосе на мгновение прозвучала мягкость, прежде чем он снова стал гладким и неумолимым. Она повернулась к Антиною, — Твои травы прислала я. И омегу, что следит за тобой и твоим состоянием, выбрала лично. Ты носишь моего внука. Пока это так, в этом доме тебе гарантирована безопасность и уход. Это — моя справедливость. Антиной молча кивнул, сжимая зубы. Её холодная справедливость и статность были в тысячу раз горше открытой ненависти её мужа. — Надеюсь, даже у тебя найдётся на каплю совести больше, чем у придворной собаки. И ты не станешь омрачать своим воем этот прекрасный праздник. Душам умерших важен покой, в наших сердцах. Пенелопа кивнула в ответ и вышла. Едва её аромат растворился во мраке, в проеме возник очередной ночной гость, Одиссей. Запах этого члена семьи, был самым тяжелым, как запах старой крови, прокаленной стали и неоспоримой власти. Он заставлял омегу инстинктивно съежиться. Но, к счастью, взгляд Одиссея был обращен не к нему. — Телемах, — сказал мужчина, и его голос, обычно твердый для других, для сына звучал мягко, как шум прибрежных волн, — Иди ко мне. Пришло время посетить алтарь предков и пожелать им спокойствия и незабвения ещё на год вперёд. Твоя мать и я не молодеем, поэтому хотелось бы оставить как можно больше семейных воспоминаний. И нашей истории... — Отец, я... — Телемах сделал глубокий вдох, и его голос прозвучал твердо, но без вызова, — сегодня я должен остаться здесь. Моему омеге... Антиною плохо. Рука Одиссея, легшая чуть ранее на плечо сына, не убралась. Лишь стала тяжелее, словно проверяя парня на решимость. Воин смотрел на Телемаха, и в его глазах не вспыхнул гнев или раздражение, а расплылась какая-то глубокая, знакомая боль. Он, двадцать лет боровшийся за возвращение к семье, не мог спорить и не принять этого желания сына. Быть рядом с тем, кого считаешь своим. — Ты выбираешь разделить его долю и жизнь, вместо того чтобы наслаждаться своей, — произнес Одиссей тихо, и в его голосе не было упрека, лишь констатация и легкая, отеческая грусть. — Я выбираю быть там, где моя ответственность и... мое сердце, — ответил Телемах, глядя отцу прямо в глаза, — ты же научил меня, что настоящий мужчина борется до последнего. И никогда не бросает тех, кто от него зависит. Тень горькой, ностальгической, но понимающей улыбки, тронула губы мужчины. — Я такому учил? Возможно, я не имел на это никакого права... — его взгляд наконец скользнул по Антиною вжавшемуся в подоконник и казалось бы, старавшемуся слиться с пейзажем за окном. На удивление, ненависть в нем подугасла, оставляя холодную неприязнь и усталость, — гнилые листья лучше срывать, чтоб не портили прекрасный вид. Но в тоже время, они могут послужить прекрасным удобрением, для следующих урожаев. Надеюсь, от него тоже будет хоть какая-то польза. И я дождусь богатого и здорового наследия. Мужчина снова посмотрел на сына и его рука в очередной раз сжала плечо. Но на этот раз в коротком, полном смысла жесте одобрения, принятия и тоски. — Мы завершим все необходимые обряды за тебя. И за... него тоже. В конце концов, — он бросил последний взгляд на живот Антиноя, — предки тоже давали жизнь и оберегали её. Развернувшись, Одиссей покинул комнату. Наконец оставляя парочку наедине друг с другом и своими мыслями. А также в лёгком неловком молчании, повисшем над головами молодых. Но в наступившей тишине Антиной наконец-то выдохнул, словно впервые получил доступ к свежему воздуху за долгое время. Он смотрел на Телемаха, на его расправленные плечи, на лицо, с которого не сходило выражение легкого изумления от собственной смелости и отцовского понимания. — Дурак, — прошептал Антиной, но в его голосе не было прежней ярости, только изнеможение и смутная, незнакомая благодарность, — теперь он возненавидит меня еще сильнее. — Нет, — Телемах подошел к нему. Его руки осторожно легли на его плечи, на этот раз не вызывая отторжения, — теперь он будет уважать мой выбор. А значит, и тебя. Пусть и скрепя сердцем. Он развернулся к окну, поднимая с подоконника золотистый от сверкающих, свежих листьев, лавровый венок. Подарок, что он в начале праздника поднес Антиною. Но тот никогда не надевал его на голову, постоянно нося украшение в руках. Оправдываясь тем, что его раздражает шелест и из-за листьев чешется голова. Однако, альфа прекрасно понимал, омега просто нерничает от съедающих чувств смущения, недостойности и неполноценности. Пусть и вполне удачно скрывает это, за напускной эгоистичностью и бахвальтством. Особенно, когда его хотят поймать за хвост и "упрекнуть" в тяжелом эмоциональном состоянии. — Слышишь, даже карканье ворона стихло... пусть оно, вместе со всеми твоими проблемами и болью остаётся в прошлом. Наша история, — венок наконец-то занял положенное место на голове омеги, а освободившиеся ладони альфы легли на живот Антиноя, — только начинается. Мужчина не стал отталкивать руку партнёра. Антиной лишь закрыл глаза, чувствуя, как нервная дрожь в теле понемногу стихает, сменяясь непривычным, хрупким и таким желанным покоем. Впервые за долгое время этот покой не был одиночеством.