Сладкий яд.

В нашем мире любовь знала цену — чистую, кровавую и абсолютную. Это не была метафора стиха или клише поздних ромкомов: это был закон плоти и судьбы, запечатанный на теле и в венах у тех, кто однажды мог бы любить по-настоящему. Говорили, что он появился с первыми громами, когда люди впервые стали тянуться друг к другу не ради выживания, а ради тепла. Когда два сердца, не просто влюблённых, а именно — истинных, согласившихся биться в резонансе, находили друг друга, один из них — всегда — погибал при слиянии. В момент, когда губы смыкаются так, что кажется: теперь — навсегда, — один вдох превращался в последний. Никто толком не знал, почему. Кто-то думал, что это наказание богов за гордыню; кто-то — механизм мира, который не позволял двум сильным светам перегореть одновременно; а кто-то — что это способ природы контролировать хаос чувства. Правило было беспощадно и беспристрастно: оно не спрашивало о возрасте, положении, заслугах. Оно спрашивало только одно — истинность. Истинность была редкостью. За ней следовали жестокие, но честные последствия. Те немногие, кто знал цену, научились обходить её: поверхностные романы, поцелуи «в темноте», клятвы, не произнесённые вслух. Но иногда — редко и как предательство самой логики — сердца всё же находили друг друга. И в такие ночи мир тонул в тишине, где одно дыхание прекращалось, оставляя после себя то, что всегда оставляет смерть: пустоту, которая пахла любовью. Кэролайн никогда бы не поверила, если бы кто-то сказал ей это как аксиому. Она верила в книги, в логарифмы и в расписания семестра. Пока одна ночь в клубе не поставила перед ней выбор, который не спрашивали, а диктовали.