Рубеж

Поздний вечер опустился на Ротков свинцовым покрывалом, и лишь редкие выстрелы, доносящиеся с периметра, напоминали о том, что очистка территории от оставшихся отродьев еще не завершена. Но для Лэйн внешний мир перестал существовать с той секунды, когда Анна, со щелчком открыла замок ее временной лабораторной тюрьмы. Свобода ударила в голову, как крепкий напиток, и первой, единственной мыслью, вспыхнувшей в сознании яркой и нерушимой звездой, был он. Дмитрий. Они не виделись целую вечность, растянувшуюся в мучительные месяцы разлуки. Щемящее чувство одиночества, ставшее ее верным спутником, теперь отступило, вытесненное лихорадочным вопросом: скучает ли он? Теплится ли в глубине тех глаз тот же огонь, что пылает в ее охладевшей крови? Не думая, не рассуждая, повинуясь порыву, Лэйн сорвалась с места. Хрупкое тело, покинувшее стерильную лабораторию, ринулось навстречу надежде. Несколько кварталов, отделявших ее от кабинета генерала, превратились в полосу препятствий. Она бежала, запыхавшаяся, с бешено стучащим сердцем, подгоняемая ветром, что рвал с неба колкие снежные иглы. Ноги, не привыкшие к скользкому льду, подвели, и она рухнула в рыхлый, холодный сугроб. Снег обжигал щеки, набивался за воротник, но Лэйн с трудом переводя дыхание, поднялась и побежала снова, оставляя за собой неровный след на белом полотне ночи. Тяжелая, обитая сталью дверь его кабинета. Запыхавшаяся, с волосами, прилипшими ко лбу и вискам от тающего снега, она не посмела ворваться. Даже в этом ослепляющем порыве ее натура, отравленная недоверием и холодом, диктовала свои правила. Постучала. Слабый, почти деликатный стук, больше предупреждение, чем просьба, заглушаемый шумом метели за спиной. Из-за двери донесся твердый голос, который она узнала бы среди тысяч: «Входите». Сердце упало. Конечно, он не знал. Не знал, что это она. Если бы знал, то сам бросился навстречу, сметая все на своем пути. Лэйн тихо, со скрипом, толкнула тяжелую дверь и замерла на пороге. Воздух в кабинете был густым от запаха старой бумаги, сигарет и кофе. За массивным столом, под светом настольной лампы, отбрасывающей глубокие тени, сидел Дмитрий. Он выглядел изможденным, но не сломленным. Усталость затуманивала его черты, но упрямый овал подбородка и сжатые губы выдавали несгибаемую волю. Он не сразу поднял глаза, погруженный в свои тяжкие думы. Голубой и пронзительный взгляд, даже сквозь пелену усталости, поднялся и встретился с ее. В его глазах, обычно таких собранных и непроницаемых, словно лед на озере в лютый мороз, пролетела молния самого настоящего, неподдельного удивления. Это была та редкая вспышка, что на миг стирала с лица все маски, обнажая незащищенную, живую душу. Больше не думая, не сомневаясь, она сорвалась с места. В два шага, легких и стремительных, пересекла пространство кабинета. Снег с ее одежды и волос падал на потертый деревянный пол крупными хлопьями и тут же таял, оставляя темные звездочки, но какое это имело значение? Дмитрий резко, почти рывком, вскочил из-за стола, отодвигая кресло с оглушительным грохотом, и вот его руки, сильные, надежные, живые, поймали ее в стремительном падении, прижали к себе. Такие крепкие объятия, нерушимые, словно стены самой надежной крепости. Она прижалась к нему всем своим замерзшим телом, впиваясь в мускулистые плечи, обвивая шею тонкими руками. Лэйн спрятала лицо в ткани его рубашки, и по щеке, холодной от ветра, скатилась единственная, горячая слеза – слеза неверия в это выстраданное счастье. Она безмерно рада просто ощущать под пальцами биение его сердца, чувствовать сквозь одежду исходящее от него тепло, которого ей так отчаянно не хватало все эти долгие месяцы. Дмитрий держал Лэйн так же крепко, не давая даже пошатнуться, принимая всю ее хрупкость. Он слышал, как бешено стучит сердце, отдаваясь эхом в его собственной груди, – безмолвный рассказ о ее стремительном беге через весь снежный город. Одна рука сжимала ее талию, а другая поднялась к голове, и крупные, шершавые пальцы генерала с неожиданной, почти болезненной нежностью вплелись в влажные от снега волосы, поглаживая их, успокаивая. Он глубоко вздохнул, и в его легкие ворвался свежий, колкий запах мороза, принесенный ею с улицы, и под ним тот самый, горьковато-сладкий, знакомый до боли аромат ее кожи, аромат, который он мысленно вспоминал в самые долгие ночи. Он не хотел отпускать. Но потом медленно, с неохотой, оторвался от нее ровно настолько, чтобы опустить голову и губами, обожженными суровостью жизни, коснуться ее макушки. Поцелуй как клятва, благословение и прощание с разлукой одновременно. Лэйн криво, по-детски неумело улыбнулась, все еще не выпуская Дмитрия из объятий. Ее ладони, всегда такие холодные, поднялись и нежно обхватили его лицо. Кончики пальцев скользнули по небритой щетине, шершавой, как наждачка, вычерчивая невидимые узоры. Затем коснулись морщинок у уголков ее любимых голубых глаз. Казалось, за время их разлуки эти морщинки стали глубже, в них поселилась новая усталость. Она смотрела на него, впитывая каждую черту, и потом, поднявшись на цыпочки, нежно, почти неслышно чмокнула его в кончик носа, не отрывая взгляда от глаз, утопая в их бездонной, океанской синеве. Наконец, Лэйн чуть отстранилась, дав себе возможность выговорить слова: – Я скучала, – в этих двух словах заключалась целая вечность: месяцы, показавшиеся годами, тяжелая тоска, гнетущее одиночество в четырех стенах, и тихий, неумолимый страх, что он забыл. – Прости, – голос Дмитрия прозвучал низко и хрипло. – Я не мог вырваться. Ни разу. Донован завалила меня работой под завязку. Каждую секунду. Лэйн лишь кивнула, понимая больше, чем было сказано. Влажный и сияющий взгляд, вновь скользнул по его лицу: задержался на усталых глазах, опустился к его губам. Тем губам, что она помнила в каждом сновидении, и снова поднялся к его глазам. Она не произнесла ни слова, но весь ее взгляд был немым вопросом, мольбой и надеждой: « Можно ли мне снова целовать тебя, как раньше?» Дмитрий не стал отвечать словами. Его молчание было красноречивее любых слов. Он сам склонился к ней. Это был не жадный, исступленный поцелуй, а нечто новое.. Бесконечно нежное, чувственное, полное той глубины, что рождается только после долгого расставания. Ладонь скользнула к ее талии, чуть сжимая, прижимая еще ближе, в то время как другая рука надежно поддерживала ее спину, служа опорой, не давая и мысли о падении. Лэйн ответила ему всей полнотой своего существа. Она притянула Дмитря ближе, пальцы скользили по его щекам, чуть царапая кожу, в немом обещании больше никогда не отпускать. Поцелуй сладкий, как мед, и пьянящий, как вино. Он дарил ощущение забытого счастья, невесомой легкости и того тепла, которого так не хватало им обоим в этом холодном, постапокалиптическом мире. В этом кабинете, залитом мягким светом лампы, под тихий аккомпанемент завывающей за окном вьюги, они, наконец, обрели друг друга ещё раз. И на миг казалось, что этого достаточно, чтобы растопить весь лед Роткова.