Приручение

Жан привык, что любое касание означает боль — на тренировках или вне корта. Жан привык, что любая привязанность таит в себе мучение — многонедельную пытку Рико. Жан всё ещё просыпался в холодном поту, находясь наполовину в небольшой серой (главное, не чёрной) комнатке, наполовину валяющимся на холодном кафельном полу ванной, когда из него выбивали подробности. Он не знал ничего, но его слово после предательства не стоило ни секундного промедления Короля. Неожиданностью стал тот факт, что чужие прикосновения могли нести в себе нечто иное. Что — Жан понять не мог, потому что единственное, что были выдрессированы распознавать его рецепторы — боль. Она была разной — обжигающей, отрезвляющей, карающей и дарующей свободу. Джереми просил говорить с ним обо всём, особенно во времена близости, и Жан разлепил пересохшие губы: — Что это? — Ты о чём? — Джереми поднял голову, чтобы посмотреть в лицо Жана, и тряхнул светлыми волосами, точно собака. — Что я чувствую? Глаза Джереми округлились, а брови при этом нахмурились. В целом, обескураженный, он выглядел достаточно забавно, если бы Жан мог отпустить себя настолько, чтобы скупо улыбнуться. — Это я хотел спросить у тебя. Тон Джереми не соответствовал его напряжённому выражению лица. Жан быстро понял, как хорошо умел маскироваться капитан Золотого корта. — Попробуем ещё раз? — Жан кивнул. Шею свело, и Жан пытался убедить себя, что это губы Джереми, а не стальные руки Рико, знающие, что делать и как лучше надавить. — Неприятно? Жан знал каждый оттенок этого слова — от зудящего фонового ощущения до нестерпимого, сжимающего даже голосовые связки так, что крик становился невозможным. — Непривычно. — Уже теплее, — улыбнулся Джереми и под непонимающий взгляд Жана продолжил: — Поиграем в горячо-холодно? Нелепость — подумалось Жану, но озвучить это он не смел. Все полувопросительные выражения он давно свёл в категорию приказов, и жизнь стала казаться проще. Разбираться в полутонах отношений новой команды он не имел ни сил, ни желания. — Молчание — знак согласия, — Джереми был доволен собой и своей великолепной идеей. — Много болтаешь, — фыркнул Жан. Это сбивало с толку, но и служило спасением. Рико мало говорил, в основном оскорбления или пытался выбить из Жана ответы. — Скажи, чтобы я заткнулся. Жан ожидаемо промолчал. — Делай, что хочешь, — махнул рукой он, отдавая всего себя Джереми. Джереми брал аккуратно, это кардинально отличалось от жадности Воронов. Жан сжимался, расслаблялся по просьбе — приказу — и снова терял контроль над собой. В Троянцах он определённо терял форму — раньше мог часами не шевелиться и не произносить ни звука, если это был приказ Рико. Джереми приручал его, но и пытался разобраться в сложной застёжке ошейника, который накинул Хозяин пять лет назад. Жан считал его последним на свете глупцом, потому что решение маячило перед ним, светилось красной неоновой вывеской. Джереми было достаточно лишь приказать, и Жан сделает, что угодно. Джереми надеялся на призрачное «обоюдно», но как он мог требовать от Жана того, о чем он не имел ни малейшего понятия. Путь, избранный им, был долгим и нерациональным, но Жан его неудачи воспринимал, как свои собственные. — Прости, я вёл себя недостаточно тихо? — он, как привязанный, потянулся за Джереми, когда тот отстранился. — Наоборот, — Джереми тёр переносицу, будто у него жутко разболелась голова. — Я могу.. — Нет. Жан бросил взгляд на домашние штаны Джереми, слишком откровенно рассматривая его желание. — Я умею, я хочу.. — Я сказал «нет», Жан. Это приказ. Жан резко отпрянул, невидящим взглядом уставившись в стену. Это было привычным, и не всколыхнуло в нём ничего, но Джереми резко сделался таким печальным, будто произошло что-то ужасное. Он лёг, обхватив Жана поперёк талии и заставляя опуститься рядом с ним, и прижался своим лбом к его. Слова были излишни, извинения Жан не воспринимал, и Джереми привык говорить с ним иначе. — Я хочу научить тебя.. — жить? чувствовать? — Я и так умею. Жан не вырывался из объятий, хотя нестерпимо хотелось взбрыкнуть и доказать Джереми, — или себе? — что он на что-то годен. Он умел отключаться. Он умел терпеть. — Это подождёт. Не сейчас, — мягко останавливал его Джереми, хотя Жан ничего не делал. Словно в темноте Джереми мог рассмотреть его лихорадочно горящие воинственностью глаза. — Да, Джереми. Испытывал ли его Жан, или действительно по-детски наивно не имел ни малейшего понятия, как сильно влияет на него одной лишь фразой. Жан подкупал своей слепой преданностью, самоотверженной готовностью пойти на что угодно. Джереми, собирая себя по кусочкам, уткнулся в его губы и встретил привычное ничего. Жан не боялся поцелуев, потому что никто и никогда в жизни не целовал его, но и не знал, что делать. С собой, своим телом, с чужими тёплыми и мягкими губами. Джереми вздохнул. — Поцелуй меня. Жан подчинился, наконец начав двигаться, как живой человек, и Джереми старался не придавать значения ничему, кроме вкуса и тёплого комка в грудной клетке. Жан вёл себя почти так же, как на корте, — двигался отчаянно, словно постоянно соревнуясь с кем-то. Рвался вперёд, старался сделать как можно быстрее, эффективнее. Джереми заземлил его большим пальцем на подбородке и показал, как надо. Мягко смял его губы, лизнул языком. Жан повторил, точно хотел заучить это движение, как одну из стоек Воронов. Джереми не хотел, чтобы Жан делал всё механически, он хотел, чтобы сердце подсказывало ему. Джереми хотел не так. Он весь был не таким — сломленным, наученным какой-то неправильной Вороньей жизни. Жан больше годился быть Лисом под надёжным крылом Ваймака, ведь именно лисьему психотерапевту он доверял больше остальных. Но Жан должен был стать Троянцем, и Джереми понимал это прекрасно. Кевин был прав, а Джереми вслепую доверился ему — и не прогадал. Жан недовольно сопел под боком, будто готовый в любой момент встрепенуться, а Джереми держал его настолько крепко, насколько мог себе позволить. Жан не выбирал Троянцев, но Джереми выбрал Жана, и у них есть всё время в мире, чтобы сделать всё правильно, так, как надо.