Loud love

      Честное слово, Фред бы убил его, если бы мог.       Иногда кажется, что и правда стоило бы сделать это — избавить мир от его существования; наброситься, сбить с ног и попросту прикончить прямо в школьном коридоре и у всех на виду. В конце концов, даже болтаться в тюрьме до конца своих дней звучит лучше, чем перспектива всю жизнь вертеться здесь, пытаясь стать хоть кем-то. Уже просто плевать. Гребаная Флорида и гребаный Джексонвилл. Фред пусто злится на весь мир, перебирая бесцельно зажатую в ладони ручку. В классе чересчур тепло, несмотря на упорные старания вентиляторов, и это медленно сводит с ума, а неубедительные попытки учителя что-то донести только подливают масла в огонь; жарко, скучно и бессмысленно, аж мозг зудит. Хочется если не домой, то хотя бы для начала вырваться отсюда наконец. Он готов без раздумий отдать все за возможность прямо сейчас оказаться как можно дальше, желательно в другом городе — а лучше в каком-нибудь соседнем, тоже солнечном, но не настолько душном штате, чтобы потом стереть себе память и зажить уже чем-то новым, а не этим нескончаемым, выжигающим нервы днем. Летом солнце как будто бы застревает в зените. Фред снова засматривается вникуда сквозь облитое насмешливо безмятежным светом окно, выходящее в сторону парковки.       Он бы придушил Уэса своими руками прямо сегодня — просто чтобы тот никогда больше никого не бесил и не заставлял чувствовать себя так же липко и противно, как это делает сегодняшняя погода. И чтобы он больше никогда не улыбался, и не смотрел ни на кого своими зияющими, какими-то неприятно проникновенными глазами, и не ютился вечно где-то на периферии зрения — и, ради бога, чтобы он не поправлял по сто раз на дню эти дурацкие длиннющие волосы, с бездумно сумасшедшей скоростью прокручивая между пальцами одну и ту же выбивающуюся прядь у правого виска каждый раз, пока чересчур увлеченно говорит с кем-то... Раздражает. Моментально всплывший в голове образ только удваивает это чувство, и Фред отлипает от пространного рассматривания оконной рамы, чтобы в тысячный раз бросить взгляд на часы. Занятия сегодня тянутся так медленно, будто их намеренно долго, как густую арахисовую пасту, размазывают по стене. Надо было снова смотаться в скейт-парк и наплевать на стоящие за этим звонки домой. Одним больше, одним меньше, какая вообще разница?       Да, Уэс безумно раздражает — по крайней мере, его уж точно. С ним что-то не так, неужели он один это замечает? Борланд нигде не к месту, он всегда выбивается из обстановки, как непонятно откуда взявшееся вырвиглазно яркое пятно, которое не выводится никакими средствами для стирки. Он забивает голову, даже когда вы за весь учебный год перебрасываетесь от силы тремя дежурными словами и единожды одалживаете друг другу ручки, которые, естественно, никогда не будут возвращены. Они ни разу толком и не разговаривали — разве что пересекались пару раз на совмещенных предметах, волей судьбы на сорок минут оказавшись в одном кабинете — но Фред почему-то почувствовал это посягательство на свое внимание сразу, едва ли не с первого случайно брошенного взгляда; тем не менее, никто другой не выглядел сбитым с толку такой наглостью. И это странно. Может быть, все просто вежливо молчат? Зря. Он не уверен, что Уэс хотя бы помнит его по имени; и это почти несправедливо, если учитывать то, какое количество чужого личного пространства отбирает для себя сам же Борланд.       Его невозможно не заметить. К сожалению. Каким-то странным образом перетягивая на себя все внимание, он буквально заставляет смотреть на свои неуемно огромные, переполненные наивной жизнью глазища с нечеловеческих размеров радужкой, симметричные проколы в розовых ушах и гибкие кисти с длинными пальцами — руки гитаристов ни с чем не спутаешь. Уже неприятно — и даже не интересно это видеть — но со временем вся эта нелепость еще и против воли почему-то начинает запоминаться, въедливо втираясь в память: не успеешь опомниться, как завтра не отметить взглядом знакомое глупое лицо, проходя мимо, становится непосильной задачей. Одно лишь это само по себе переходит все мыслимые границы, вот только проблема Уэса заключается в том, что он никогда, абсолютно никогда не останавливается. Ему всегда мало. Медленно, по чуть-чуть, но с поразительным упорством он рано или поздно запихивает себя всего, вместе с по-девчачьи плавной переносицей и неизменными неуклюжими часами на левой руке, в чужие мозги — а Фреда до ужаса бесит такое навязывание. Он, вообще-то, на него нигде не соглашался. У него есть свои цели и планы, есть о чем подумать: с каждым днем выпуск из школы становится все ближе и ближе, а дальше надо что-то делать, чтобы не пропасть. Медлить с борьбой за успех он не собирается: шоубиз не ждет, и если Фред хочет чего-то добиться, то начать нужно уже сейчас. Конечно, сначала придется объяснить матери с отчимом, что надежды на его поступление в колледж останутся только в их воображении, но он знает, что добьется своего через какие угодно препятствия; не привыкать. Если придется, он будет прогрызать себе дорогу, чтобы мир узнал его имя. Иными словами, ему действительно есть чем заняться — но Борланду, кажется, было абсолютно плевать на это, когда он сначала бесцеремонно вторгся во фредовскую голову, а теперь возникает там без преувеличения каждый божий день, старательно надоедая как минимум одним и тем же напоминанием о своих заостренных клыках, выглядывающих из-под по-детски чересчур широкой улыбки, по которой так и хочется съездить кулаком, чтобы спустить с небес на землю. Повзрослей ты уже. Фред настолько устал терпеть это насильственное самонавязывание, что иногда, сам того не осознавая сразу, бесится чуть ли не до сжатых зубов, опять случайно заметив уже намертво впечатавшийся в память силуэт где-нибудь на лестнице. У него еще и силы есть, чтобы постоянно вести себя как слабоумный. Поразительный запас энергии.       Вот и что ты тут вообще забыл, раз такой весь из себя якобы необычный? Уэс одним своим взглядом словно заявляет, что существует где-то в другом месте и живет по другим правилам, что он совершенно исключительный и из-за этого заслуживает особенного, выделенного специально для себя отношения. Ему, очевидно, до смерти всегда не хватает внимания: иных причин для такого поведения Фред просто не может придумать. Это уже какой-то клинический случай. Борланд не может жить без этого, он буквально просит посмотреть на себя каждым своим действием; сначала заливает глупость всего своего существа за шиворот окружающим, а потом с довольной лыбой кукольно хлопает карими глазами — ну же, я ведь такой один, видите? Я повыделываюсь своей якобы уникальной несуразностью еще немножко, чтобы точно залезть к вам в голову, а потом буду злить этим бесконечно и думать, что мне все сойдет с рук, ладно? Фред может только позавидовать такому самомнению. С чего кто-то стал должен тебе свое терпение только потому, что ты так решил?       Справедливости ради, Уэс действительно странный (вот только не особенный) во всем — и когда ведет себя как Уэс, и когда занимается абсолютно обыденными вещами. И дело не то что бы в какой-то определенной черте, он сам по себе... Такой. И все делает таким же, даже ту самую вроде бы совершенно заурядную просьбу одолжить ручку. Режет глаз. Он странный, когда смеется на весь коридор вместе со своими друзьями и неугомонно размахивает руками; странный, когда закуривает, не пройдя и десяти шагов от школьных ворот, зажав длинную сигарету между зубами и ворочаясь с зажигалкой по целой долгой минуте. Потом, наверное, пахнет окурками весь оставшийся день; интересно, настолько ли недалекий, чтобы не прикрываться перед родителями хотя бы жвачкой? И он странный, даже когда вроде бы — а такое вообще возможно? — просто стоит на месте, пока Фред в очередной раз проходит мимо него, занятый своими делами. Пожалуй, страннее всего Уэс действительно выглядит именно в этом своем изредка попадающемся на глаза коротком, покачивающемся-самозабвенном бездействии: врезается в память моментально. В такие минуты он до ужаса похож на неваляшку – Фред сразу поймал себя на этой мысли. Так нелепо, что с толку сбивает. Лучше бы и дальше вел себя так, будто всегда под чем-то, так хотя бы привычнее. А еще лучше бы исчез из виду насовсем: не имеется ни малейшего желания знать, что там для него обычно, а что нет.       Нет, правда, Фред искренне не понимает, что вообще может происходить в этой голове. Не то что бы он часто задумывается над этим, но так или иначе. Уэс кажется каким-то далеким и иногда наглухо отлетевшим, но вместе с этим и неправильно, неадекватно открытым этому миру; он настолько пустоголово снаружи, что залезает под кожу остальным. Его как будто ничего не держит, вот только выглядит это не так, как бывает у действительно классных парней. Борланд не расслабленно, на грани с развязностью свободный, везде свой и вызывающий этим уважение; он просто болезненно неуместный. В нем все сложилось в какой-то поразительно действующий на нервы комок абсурда: сегодня он чуть ли не стартует в космос, пока опять с каким-то перевозбужденным энтузиазмом семилетки скачет вокруг собеседника (и как это вообще терпят?), а завтра, того и гляди, заявится в школу в платье, отобранном у щедрой одноклассницы — какой-нибудь из тех, кто ради развлечения на переменах заплетает ему косички, с которыми тот потом разгуливает целый день как ни в чем не бывало. И все это с такой легкостью, будто так и должно быть, будто все должны простить ему любую дурацкую выходку просто потому, что он наверняка мнит себя будущей рок-звездой, идеалом свободы; новым Оззи Осборном, которому можно все. Но пока что он всего лишь раздражающий никто — и, честное слово, ему будто никогда не доставалось. Фред таким везением похвастаться не может; собственно, потому и умеет вести себя по-человечески, не так ли? Розовые очки ломают всем, он знает по себе. Как бы ни было больно, в конце концов это оказывается полезным уроком: он как минимум способен быть нормальным и может направить свою креативность во что-то стоящее, а не в то, чтобы пытаться слиться внешне с женской половиной класса. Он умеет стараться, а Уэс, похоже, умеет только оставаться застрявшим в развитии клоуном. Самому не противно? Можно задаваться вопросами бесконечно; кровь Фреда кипит всегда — проблем в его жизни всегда было явно больше, чем чего-либо еще, и к этому он давно привык. Как бы то ни было, и без ответов ясно одно: именно назойливо постоянное и ни капли не желательное присутствие Уэса Борланда в его голове уже полгода с лишним доводит до ручки едва ли не сильнее всего на свете. Ну и в конце концов, почему эти его патлы все еще на месте и почему все, даже, видимо, учителя и собственная семья, прощают ему эту "смотрите-какой-я-типа-уникальный" замашку? Почему никто еще не опередил Фреда и не задушил его? Почему ему все еще позволяют быть таким?       Он, кажется, в прямом смысле физически ощущает, что больше не может это терпеть, когда спустя всего пару минут от конца урока выходит из практически лишенного воздуха школьного коридора в накаляющийся под солнцем задний двор — и в ту же секунду, как назло, натыкается взглядом на маячащие невдалеке эти самые волосы, прямо-таки издевательски развернутые к нему во всем своем показушном великолепии. Опять. Фред на секунду застревает в дверях и почти закатывает глаза; сколько можно? Однажды ты и правда получишь свое внимание, бедняжка, вот только не такое, какое так жалко выпрашиваешь. Он бы заплатил, чтобы на это посмотреть. Вздох вырывается изо рта как-то ломано и неправильно, нагретый воздух пропитан влагой: вместе с летом наступает и сезон дождей. День сегодня, конечно, что надо. Щурясь, он проходит вперед в поисках места для приземления — а по пути искренне надеется, что однажды Уэс просто возьмет и задохнется от жары вместе со всеми своими волосами, которые как будто бы намеренно не додумывается прибрать даже в майскую духоту. "Выделывается", — констатирует Фред, пока плюхается за ближайший пустой дворовый столик и лениво вытягивает из сумки домашние сэндвичи. Надо будет сказать матери спасибо. Он приступает к методичному поглощению скудноватого, но хотя бы присутствующего сегодня обеда, однако довольно скоро становится очевидно, что есть в жару и в присутствии отсвечивающего как-то чрезмерно рядом злополучного квадратного метра не очень-то и хочется. Бесит. Все бесит. Он выдыхает; ей-богу, лучше бы подумал о том, как поскорее купить ту новую вертушку из музыкального магазина, но настроения сегодня нет ровно ни на что. Еще и никого из знакомых рядом не видно, только... Этот. Только тебя-то и не хватало здесь с твоими гейскими сережками, которые именно сегодня, конечно же, снова на месте. В одиночку вывариваясь под нещадным джексонвиллским солнцем, Фред мечтает о том, чтобы Борланд заслуженно провалился под землю прямо сейчас: больше себя утешить нечем.       У Уэса густые волосы, чем-то напоминающие цветом мед — целую банку меда с толстыми стеклянными стенками; а некоторые пряди почему-то чуть темнее остальных, местами уходя в бескрайне теплый, чуть отливающий коричневым русый. Они густые и, прямо как у принцесс из детских книжек, вьющиеся; Фред даже какое-то время фыркал себе под нос, мол, что, перед школой еще и торчишь по два часа с плойкой перед зеркалом, девочка? Но если судить по небрежной разнородности кудряшек между собой, то можно предположить, что это все-таки природа своей рукой наградила Борланда хаотичной волной нелепо-мечтательно поблескивающих сейчас на солнце светлых волос. Фред же думает, что своей рукой оторвал бы их уже к чертям. Или хотя бы состриг, подбежав со спины; неровно и как можно ближе к затылку, чтобы тот наверняка распсиховался, как сломавшая ноготь старшеклассница. И он не жестокий, а справедливо жесткий по отношению к тем, кто незаслуженно много о себе думает и плюсом вынуждает делать то же самое остальных.       Волосы Уэса вьются своевольно и беспрестанно, начиная каким-то образом аж от самых корней, и из-за этого складываются в причудливые — и каждый день будто бы разные — завитки у лба, неровно разделяя пробор посередине и время от времени забавно выделяя виски. Они податливо, почти нежно развеваются, когда он идет, ревниво обвивают ему плечи и падают за спину, доходя до лопаток и закрывая собой кусок футболки с металликой. Гребаная Рапунцель, это же сколько часов надо торчать в душе, чтобы промыть все это? Еще и десятью кондиционерами потом вымазать в лучших девчачьих традициях, желательно с запахом какой-нибудь клубники или химозной ванили; он точно пахнет, как приторно-пудровая спальня образцовой выпускницы, и это настолько жалко, что хочется засмеяться. На самом деле, иногда становится почти что интересно, насколько длинных волос Уэс пытается достичь. До талии? До поясницы? Заплетает ли он косички перед сном, завязывая их резинками с розовыми бантиками, или этим для него занимается его парень? Борланд же точно из этих, тут и сомнений не возникает. Может, он облюбовал кого-то из школьных знакомых? Фред заново оглядывает столик меньше чем в пяти метрах от себя, злой шутки ради примериваясь к уэсовым друзьям. Да нет, все остальные выглядят совершенно обычно, по крайней мере, ничем особо не вызывают вопросов. Парни как парни. Возможно, немного не в ту сторону придурковатые, но тем не менее — нормальные. Ну конечно, Уэс умудряется выделяться даже из собственной компании, кто бы сомневался. Только эту рассыпавшуюся — распластавшуюся — по лопаткам медовую гадость можно безошибочно опознать хоть за километр. Раздражает. И что вот на тебя смотреть? Только подпитывать твою неуемную жажду внимания; размечтался. Одноклассницы, наверное, уже обзавидовались до тошноты.       А Уэс сейчас точно красуется, Фред знает наверняка — он уже как-то раз наткнулся на него посреди первого этажа, в глупых штанах опаздывающего на физкультуру. Тот быстрым шагом промчался мимо, но глаз все равно успел зацепиться за явно для этого низко собранный длинный-длинный хвост; следовательно, о существовании иных вариантов, помимо выпячивания неконтролируемо лезущих во все стороны волос, он знает. До сих пор тянет сморщиться. Так и хотелось спросить тогда, мол, чего не пучок или сразу не два хвостика, а? Было бы так необычно, Уэс, все бы только на тебя и пялились, как ты любишь. Хотя, скорее всего, он уже как только не измывался, просто повезло это не застать. Впрочем, без разницы. Наверное, и дружок у него такой же, весь из себя творческий и не такой как все, тоже показушно курит возле школы, тянет что-нибудь этакое на гитаре и пытается перегнать в длине прически королеву школы. Фред вздыхает: ну и мерзость. Ему такое не понять, как ни пытайся, да и пытаться не очень-то и хочется — он живет в другом, клевом мире, в котором есть и рок, и хип-хоп, и скейты, и обычные человеческие дела и заботы, и приятная погоня за вкушением девчачьих прелестей. А за этого попросту противно. Даже позлорадствовать с удовольствием не выходит; Уэс уже приелся до головной боли, сил на него нет. Все, хватит. Странно, что он не додумался дополнить свой образцовый образ голубого накрашенными ногтями и прийти так в школу. Что, все же страшно испытывать пределы чужого терпения? "Вот так тебе и надо", — выносит вердикт в голове Фред, а потом решительно ставит на этом точку и все-таки откусывает часть от оставшегося сэндвича.       К счастью, рано или поздно долгая обеденная перемена подходит к концу. Он удачно выныривает из каких-то пространных мыслей о прошедшей половине дня и обо всем на свете примерно за минуту до звонка и обнаруживает себя сидящим на том же месте, но в окружении уже гораздо более немноголюдного двора. Хочется облегченно выдохнуть; осталось немного. Размышления привели к результату: у него появился неплохой такой план на ближайшие часы своей жизни, и однообразно вариться заживо на занятиях явно туда не входит. Хватит на сегодня школы, пора заняться делом. Сейчас Борланд наконец перестанет капать на мозг одним своим присутствием, пчелиным роем умотавшись на следующий урок вместе со своей компашкой, а сам Фред через минуту от этого с удовольствием потянется и отправится наслаждаться жизнью где-нибудь в другом месте – одна радость. И в музыкальный магазин можно заскочить, в конце концов, вдруг под конец недели снова выставили скидки. Застегивая нагревшуюся молнию сумки и заранее прикидывая количество оставшихся в кармане джинсов денег, он с приятным предвкушением неспешно оглядывается, огибая взглядом проходящих мимо; Уэс уже перестал маячить перед глазами? Последняя свободная минута, как по заказу, тут же заканчивается, и все вокруг в мгновение ока еще сильнее ускоряет мельтешение. Кто-то чуть ли не подскакивает на месте, закидывая вещи обратно в рюкзак и срываясь на бег; кто-то неспешно тянется к входу в корпус, явно не возражая против небольшого опоздания. Фред наблюдает за суматохой с тенью довольной улыбки: давайте, поучитесь там за меня, а я пойду, спасибо. Двор наконец-то пустеет, и все вроде бы хорошо... По крайней мере, было секунду назад, пока его не угораздило пройтись глазами не только в левую, но и в знакомую, правую от себя сторону.       Нет. Надо было просто встать и уйти сразу же — но теперь уже поздно, шанс безвозвратно упущен. Вместе с тем, как под визжащую трель звонка количество людей вокруг стремительно опускается до нуля, с фредового лица в итоге начинает сползать и надежда на хорошее настроение. И можно было бы соврать, что это все неправда, и с легкостью списать на галлюцинации мучимого попеременно надоедливым Борландом и флоридским маревом мозга, если бы он прямо сейчас своими глазами не наблюдал, как в поле зрения с каждой секундой все более и более явно остается только эта будущая звезда больницы для душевнобольных в шортах и конверсах. И вот это — посреди в очередной раз наполненного непонятно почему возникающими, но одними и теми же мыслями дня — уже начинает ощущаться как брошенное прицельно лично оскорбление.       Да ну нет. Фред моментально взъершивается, пока сверлит взглядом кудрявую макушку, и упорно подавляет в себе желание встать и попросту заорать со всей силы. Вот на тебе что, свет клином сошелся? Лучше бы уже и правда солнечный удар хватил, чтобы исчез с глаз побыстрее, и так все настроение испортил на целую жизнь вперед. Почему опять нужно было попадаться именно ему? Еще сильнее взбесить? Ладно, нет уж, не сегодня, пора убираться отсюда. Он больше играть в эти непонятные игры не будет и опять бесцеремонно занимать место в своей голове местному позорищу не даст. Сидит и сидит, какое ему вообще дело? Пусть мозолит глаза кому-нибудь другому. Фред резко вдыхает; все, он не потеряет настроя на хороший день, и ничто — никто — не изменит это, как бы ни старался. Он проведет свои законные полдня просто прекрасно и не вспомнит о Уэсе ни разу. Так что сейчас он уже точно встанет, возьмет сумку, не влепит, так и быть, подзатыльник этому треклятому затылку, а потом проскочит со двора за ворота и свободно отправится восвояси. Хорошо учиться практически в центре города, можно дойти пешком почти куда угодно — или при случае доехать на скейте, в конце концов, если не лениться таскать его с собой. А завтра еще и выходной. Может, никто и не заметит его отсутствие.       Вот только вместо всего этого Фред почему-то продолжает смотреть. И старается не думать о том, что как будто бы и не может отвести взгляд.       На это нет ни единой причины, и хочется совсем обратного, но в итоге он почему-то ловит себя лишь еще сильнее сосредотачивающим все внимание на паре знакомых лиц в метрах от себя — и наблюдает, как Уэс тем временем вслед за ходом разговора поворачивается вполоборота, перекидываясь явно какими-то финальными шутками со скидывающим в сумку вещи другом. Фред уже видел его раньше. Сейчас же он, судя по всему, не торопится на урок сильнее всех ранее присутствовавших, но все же очевидно намеревается отправиться куда-то со своего места, а значит, вот-вот оставит никуда не собирающегося собеседника в гордом одиночестве. Солнце как будто бы намеренно, в укор за неспособность взять себя в руки, высвечивает именно Уэса, время от времени отпуская лучи в полюбовное путешествие по его лицу. Фред отчетливо видит мягкий нос, выхваченный светом, беспардонно вперившиеся в парня напротив глаза и бесконечную, наитупейшую, не покидающую лицо эту самую терроризирующую его изо дня в день улыбку. Как же много он смеется — даже завидно. Кому-то сейчас вообще не смешно. Он опять нетерпеливо заламывает вперед то один, то другой палец на левой руке, пока как заведенный кивает в ответ приятелю, а сережки-кольца, вторя движениям, переливаются металлическими бликами. Да что в тебе такого, что ты так прицепился? Фред раздраженно перекидывает взгляд на соседние пустующие столики, но моментально проламывается и тут же возвращается к прежнему занятию: вбирает новые причины проклясть посильнее.       Спустя еще пару секунд парень со смехом все-таки хлопает Борланда по спине, разворачивается и бодрым шагом проходит куда-то в сторону, постепенно скрываясь из виду; видимо, в противоположный корпус. Фред ловит очередной ракурс широко раскрытых и будто бы вбирающих в себя все и вся глаз, пока Уэс чересчур для реального радостно машет приятелю вслед, а затем возвращается в прежнее положение, улыбаясь по инерции. Ну или не по инерции, кто его разберет. Кажется, у него окно. Эта мысль почему-то только еще сильнее выводит из себя. Ситуация вообще бредовая: Фред должен был быть уже на полпути к выходу из школы, но вместо этого почему-то сидит и пялится на и без того вдоль и поперек изученную спину как завороженный, не зная, как избавиться от какого-то необъяснимого, заполняющего, вскрывающе-напряженного чувства. Он практически закипает от абсурдности происходящего, но по какой-то причине все равно продолжает смотреть на то, как Уэс, оставшись наедине с собой, через секундное размышление притягивает поближе раскрытую и забытую в пылу разговора тетрадку. А потом ищет карандаш по всему столику, чтобы случайно обнаружить его закатившимся куда-то под эту же тетрадь. Дурак.       Уэс беспокойно дергает ногой, когда начинает что-то в ней выводить — эта привычка выбесила Фреда с самого первого проведенного в одном кабинете урока, а еще он почти готов поклясться, что тот вовсе не записывает ничего, а рисует. И, судя по тому, что он застал одно и то же во все три или четыре раза, когда видел это недоразумение с собой в одном классе, его случайные догадки верны. Даже долго смотреть не пришлось. И не хотелось. Почему ты такой? Он до мерзкого бесконтрольно елозит взглядом вверх-вниз, и без того наперед зная, что увидит. Уэс буквально не способен сидеть на месте: он и сейчас, как ребенок, меняет положение по ощущениям где-то раз сто, то вытягивая, то подтягивая под себя ноги, подперев свободной рукой щеку и наклонив голову. У него чуть выгоревшая цветом макушка, белые запястья, разношенные кеды по щиколотку и безнадежно сползший носок. Он раздражающе стереотипный и грызет карандаш, когда над чем-то задумывается, прерываясь в движении; ручку, наверное, тоже тогда искромсал. И он никакой не необычный, а очень, прямо-таки очень провоцирующий на кулак в лицо. Фреду кажется, что у него от злости сейчас задергается глаз, когда он не отрываясь смотрит вперед в эти две-три-пять минут, и он почти вскакивает, чтобы подойти уже и наконец поинтересоваться, что конкретно с Борландом не так, но вроде бы сдерживается из жалости — а потом происходит еще и это.       Уэс прямо на его глазах высвобождает ладонь из-под левой щеки и задумчиво-медленно, в абсолютной тишине пустого двора гладко проходится по волосам. Он заправляет прядь за ухо: легко-легко, как в фильмах, пару раз задержавшись на ней пальцами и рассеянно оглаживая повторно, прежде чем вернуть руку на место и заново мерно опустить поверх голову. Кудри покорно меняют положение и плавно съезжают вбок, открывая снова порозовевший под натиском солнца кончик уха. Фред чувствует, как от этого действия переполняется ненавистью просто до отказа; кажется, Борланд решил сегодня сам себе вырыть могилу. Теплый ветер чуть раздувает его волосы, без определенной цели ласково увлекаясь ими на мгновение, пока Уэс сквозь крошечную паузу совершенно спокойно проделывает то же до тошноты мягкое действие уже с правой стороны — с какой-то еще большей ужасной, отвратительной и очевидно естественной изящностью. А после этого перекидывает одну из огибающих плечо длинных прядей вперед и прокручивает-прокручивает ее между пальцами, явно еще и полуосознанно прикусив внутреннюю сторону щеки при этом — и Фред понимает, что никакого разговора, в общем-то, и не будет, потому что это девочкоподобное, взбешивающее каждым своим жестом существо ему уже ни капельки не жалко. От злости буквально давит в груди: уже наплевать, откуда конкретно она взялась. Проходит еще пара мучительно долгих мгновений, прежде чем Уэс все же захлопывает тетрадку и закидывает ее в рюкзак. Он снова полуулыбается своим мыслям, пока готовится отправиться проводить оставшиеся полчаса где бы то ни было: Фред видит это в проскальзывающем через объятые сумасшедше ярким белым светом волосы профиле. Но он не то что бы смотрит — он прожигает глазами. Почти не моргает.       И что-то точно бесповоротно, оглушительно щелкает, когда он застает эту же улыбку в лице Уэса, вставшего, наконец, из-за столика и бросившего между делом ответный взгляд ровно на одно мгновение — как делает любой человек, отметивший чье-то присутствие в поле зрения.       Тебе конец, Борланд. Именно сегодня и именно сейчас.       Он моментально выныривает из какого-то своего странного оцепенения и в следующую секунду одним резким, тихим движением срывается с места, когда в упор преследует маячащую перед собой теперь уже цель. Фред дает фору в виде семи или восьми свободных шагов, прежде чем равняется с ним где-то у последнего с краю ряда лавочек. Легкие до предела раздувает предвкушение. Он не видит — не замечает, что там вокруг, ему плевать: он почти ликует, пусть что-то и тянет под ложечкой. Сейчас не до сложных чувств. Так больше не может продолжаться, ему нужно что-то сделать, и он слишком хорошо знает, что именно: он мечтал об этом, видел во снах между скучными уроками и бесконечно сменяющими друг друга днями; представлял сотню раз, вымещая всю свою злость за невозможность перестать думать об этом самом Уэсе и просто за все на свете. О, ты знал, на что напрашиваешься, и собственноручно довел сегодняшний день до этого. Рука тянется вперед словно сама собой, едва ли не опережая лакомые слова, и сложно даже поверить в то, что сейчас это происходит на самом деле.       — Эй, сучка! — Выкрикивает Фред, отчего-то неровно, но безупречно злобно, пока пальцы хватают чужие волосы где-то посередине и до невозможности долгожданно тянут вниз со всей дури. — Далеко собралась?       Это оно.       Он как-то странно крупно вздрагивает внутри себя, когда что есть силы натягивает борландовские кудри на собственный кулак; сердце с бешеным рвением стучит в груди и воспаленно отдается где-то в висках. Секунда в адреналиновом бреду тянется, как недавно оставленная под партой жвачка, и даже если бы он захотел, то не смог бы передать, как ненавидит по отдельности каждый блестящий волосок, зажатый сейчас его в пальцах; ненавидит так искренне, как только может. И пахнут они вовсе не клубникой, а чем-то сигаретно-сладковатым, тонким и очень теплым. Фред почти что задыхается от неожиданно вспарывающей рези в солнечном сплетении: эти волосы именно, абсолютно такие, какими он их представлял — и следующим он вдруг отчетливо понимает, что его, кажется, вот-вот попросту разорвет на куски.       Они в его ладони прямо в эту секунду: густые, воздушные, нагретые солнцем, до желания оторвать себе лицо податливо накрывают своим выцветшим русым золотом пальцы, тянущие их к земле. Что-то очень сильно, беспомощно выворачивается в позвоночнике от этого нового ощущения; он смотрит, и смотрит, и смотрит, и смотрит – и окончательно сходит с ума до потемнения в глазах. Они медово-карамельные, вездесущие, неизбежные, мерзкие, нежные до посинения, отвратительные до дрожи, настолько же безупречно мягкие, насколько выглядели таковыми; они все, что есть у Фреда в голове, все, о чем он может думать, и от этого хочется сдохнуть, а кровь в голове буквально вскипает до тошноты и разбитых костяшек вперемешку с желанием как-то разломанно расплакаться. Фред ненавидит это чувство сильнее всего на свете, он умирает. Будь ты проклят, Борланд, будь проклят раз и навсегда вместе со всеми своими склянками для волос, обрамляющими белое лицо прядями и низко завязанным хвостом; гори в аду, провались под землю, потеряйся, что угодно — только исчезни отсюда раз и навсегда, останься уже самому себе и не появляйся больше ни в мыслях, ни во снах, нигде; выветрись на одно большое вечно своим ослепляющим, гадким, смазливо-мягкоглазым, въевшимся до расчленения пятном из головы.       Его едва ли не передергивает от отчаянного отвращения, и он даже порывается дернуть еще раз — вот бы так же резко, а то и раза в три, в десять хлеще — но не успевает. Уэс чертыхается от неожиданной боли, на мгновение теряясь в пространстве, а уже в следующую секунду разворачивается всем телом: его возмущение режет воздух, и Фреду вдруг начинает казаться, что его затянуло в дурацкое киношное слоумо, несмотря на бурлящее в горле предвосхищение драки. Уэс теперь смотрит слегка сверху — смотрит на него, и это, наверное, все, что имеет значение, потому что Фред не собирается больше терпеть и вместе со всеми раз за разом молчаливо прощать Борланду всю его вопиющую волнистую дурость и вот эти раскрытые в его сторону длинные ресницы. Ему нужно выкинуть из себя это огромное, расползшееся по всему затылку, ужасное чувство, выбить, выцарапать, выдрать из себя зубами; доказать, что Борланд не центр всей мыслимой вселенной, раз и навсегда — и Уэс смотрит на него, а его огромные глаза сверкают чистой, ненаигранной яростью.       Ну же, покажи себя не как чертову девчонку.       Фред стискивает зубы от невыносимого презрения, когда вместе с тем, чтобы пару-тройку раз напряженно потолкаться с Борландом за плечи, успевает выплюнуть неопределенное, но максимально язвительное "Что, за волосы обычно в других условиях держат, а?" и последовавшее сразу за ним "Из удовольствия берешь или доллара хватит?", прежде чем это — наконец — происходит, и кто-то из них сдается первым.       Это свобода.       Кулак, еще кулак: Уэс довольно сильный, пусть и и выглядит как фанатка розовых резиночек для волос, вот только и Фред, в общем-то, не промах. Так даже лучше — честнее будет. Если жизнь на юге чему-то его и научила, то явно не проигрывать всяким сопливым мерзотным недодевочкам, поэтому он отвечает ровно тем же самым, но с двойным напором; так, чтобы теперь от продолжения уже невозможно было отвертеться — потому что это нужно ему самому. Только так становится легче, хоть и пульс вот-вот проломит череп, а что-то очень черное и неизбежное голодно выливается в кости. И это действительно свобода, когда Фред изловчается и между делом заново дергает Борланда за своевольные кудри, обещая оттаскать за них по всей школе и выдрать каждый волосок до единого с его тупой башки, а Уэс двигает ему в челюсть, не переставая посылать далеко и надолго и в свою очередь обещая выломать ему обе руки, а потом засунуть их в не самое подходящее для этого место. Он скалит свои дурацкие кошачьи клыки, пока шипит угрозами, и Фреду до ужаса хочется рассмеяться в ответ, чтобы увидеть это нелепое зрелище снова, но вместо этого он в прямом смысле выплевывает свою ненависть на чужое лицо, за что получает теперь уже в скулу. В следующее мгновение мир с ошеломительной скоростью сужается до пестрого калейдоскопа из кулаков, звона в ушах, запаха нагретого асфальта и бесконечных оскорблений, а еще через полминуты перестает существовать вовсе — и это свобода, пока Фред задыхается от отбившего желудок острого голого колена, одновременно проезжаясь по чужому уху. Боль замечается не сразу; ее еще не существует, пока он — с попеременным успехом и вусмерть ноющими ребрами, но все же — стремится запихать Уэса под себя и задушить его, как и обещал. Если и разбираться с тобой, то по-настоящему, по-живому, а не с парой синяков и показушными неуверенными толканиями. Пару раз Фред сам оказывается в таком положении, но он потерпит и борландовский вес на себе, и лезущие в глаза нависшие над собой волосы, и головокружительный удар под дых, потому что ничего важнее его отвращения попросту не может быть; и ему предоставляется шанс ответить тем же, сполна насладившившись брыкающейся яростью в ответ. Фред готов поклясться, что он прожил всю свою жизнь только ради этих нескольких минут абсолютной, ничем не сдерживаемой, ошеломляющей искренности. Получай свое внимание, Борланд, подавись им; узнай, каково это — доводить терпение окружающих до предела. Вот что за это бывает. Ты не особенный, мир не крутится вокруг тебя и никогда не будет, и убить тебя было бы мало, ненавижу, ненавижу, ненавижу — кажется, он умудряется выцедить что-то из этого в перерывах между борьбой за право вмазать локтем куда-нибудь еще. Это настоящая, вязкая свобода, даже когда он заново получает по голове: сейчас ничего не важно, пока Уэс наконец-то здесь, совершенно реальный, отбивающийся от возможности получить сломанный нос или больно впивающийся коленями в бока. Фред едва успевает ощутить теплую первую каплю крови, стекающую по подбородку, когда калейдоскоп без предупреждения в момент прекращает кружение так же остро и неожиданно, как начал, прямо посередине ожесточенных попыток Уэса то ли выпутаться из драки, то ли наоборот поддать ему посильнее.       Мир бьет прямо по нервам своим слишком резким возвращением в сознание, и приходится пару раз моргнуть, одновременно отталкиваясь в сторону, чтобы осознать себя в происходящем. Он так и не уловил до конца внятно, что конкретно произошло: то ли у кого-то из них что-то все же подозрительно честно хрустнуло, то ли кто-то громко и недовольно окликнул их со стороны корпуса, то ли Борланду в конце концов удалось выскользнуть из-под его ладоней; не имеет значения. Уловив, где верх, а где низ, они оба рывком вскакивают с асфальта практически одновременно, но Фред все же оказывается первым – и он находит несколько мгновений, чтобы в продолжающемся прилипшем слоумо оглядеть косо отшатывающийся подальше результат своей свободы. Иначе зачем это все?       Глаза Уэса горят все той же потрясающей, умопомрачительной злостью, но теперь еще вместе с ней и затоплены чем-то безудержно надломленным и непонимающим. Вечно раскрытые до неприличия, они выглядят непривычно темными и болезненно карими в этот момент даже в свете дневного солнца, словно кто-то долго и мучительно томил шоколад на водяной бане. Фреду почему-то кажется это очень, до кома в горле особенным, и он ловит себя на случайной мысли: это что-то невыразимо, гигантски важное, это такая же необходимость, как дышать. Он жадно выхватывает взглядом как можно больше от Уэса, когда вдруг с неожиданным азартом стремится запомнить абсолютно все: и его предплечья, и напряженный кадык, и нахмуренные тонкой формы брови, которых раньше почему-то не замечал, и горький шоколад радужек, усыпанный крупными кристаллами соли — как слезы, что явно угрожали вот-вот вырваться наружу из плена слипшихся ресниц и жалостливо залить собой синяк на щеке вместе с кровавой отметиной на верхней нежной губе. Фред особенно рад это заметить; он унесет с собой все до единого. Добро пожаловать в реальный мир, плакса. Он почти находит силы, чтобы улыбнуться, пока рассматривает оправляющегося от возни на асфальте Уэса. И эти самые волосы взъерошены, сочувственными мотками обвивая лоб и шею, и дышит через раз, аж нос подергивается, и коленки содрал. И все еще такой смазливый. Почти красивый. Сердце до сих пор ломится как бешеное, одним махом смешав окружающее в бордово-красное, всеобъемлющее, сладкое, но очень незнакомое и какое-то чересчур сложное единое месиво. Но это бред. На самом деле все проще.       — Телка, — отчетливо вытягивает самое главное Фред, складывая все-таки немеющие губы в подобие ухмылки. — Смотреть противно, убил бы.       К сожалению, хоть какой-то ответ — если таковой вообще был — ему услышать не суждено, потому что начинать убегать было пора еще секунду назад; раз момент утерян, то больше здесь делать нечего. Сказано — сделано: в следующее же мгновение Фред разворачивается и попросту уносится со двора так быстро, как только может, трижды наплевав на шум, на свой вид, на вроде как нужду в объяснениях и вообще на все. Мир будто бы пропускает кадры, делясь на разреженные картинки, и бежится отчего-то очень легко: никаких обязательств, а? Неизменно теплый ветер свистит в ушах, когда он огибает переход между корпусами и за считанные секунды приближается к заветным воротам, а потом не задумываясь перемахивает через их рубеж. В голове пусто и как-то неопределенно весело. Он по инерции пробегает вниз по улице еще какое-то время — сейчас чем дальше, тем лучше: так получится скрыться от всего хотя бы на какое-то время. Последствия останутся на потом, да и черт с ними, если честно; не жалко, даже если мать устроит скандал или показательно отчитают у директора. День все еще жаркий и светлый, ребра ощутимо саднят, а с подбородка падает несколько свежих красных капель, пока Фред постепенно переходит на шаг, хватая ртом воздух. Вокруг странным образом не оказывается практически никого, пока он поворачивает в сторону моста. Все на машинах, он один, видимо, сегодня пешком. Голой рукой вытирая кровь с лица, Фред секундно морщится от теперь уже неумолимо настигающей боли, а потом осторожно ощупывает нос. Ну, не сломан и ладно, бывало и похуже; есть все-таки преимущества в том, чтобы атаковать первым. Он машинально, без интереса стряхивает грязную пыль с футболки; самое важное – это воспоминания сегодняшнего дня с этой небывалой, до тепла в желудке злой близостью к Уэсу. Все осталось на заднем дворе, его там уже нет — ничего нет. Но он до ужаса доволен. Он свободен.       Фред бредет по мосту, услужливо протянутому вдоль центральной части реки, и раз за разом прокручивает в голове все, что удалось запомнить – а это почти что все, что попалось на глаза. Содранные в паре мест ладони до сих пор горят, еще и царапина на локте обнаружилась; как с котенком подрался, ей-богу. Поцарапал. Тот, вероятно, тоже отправился домой; так и расплакался, наверное, и всю дорогу будет продолжать, а то и всю ночь в подушку прорыдает. Ну как есть девчонка, расклеился от малейшего ветерка в свою сторону, а ведь заслужил, между прочим. Фреду даже становится как-то приятно за себя: может, он и правда настолько хорошо выучился драться к старшей школе? Он неспешно пересекает уже половину как узенькой пешеходной дорожки, когда в воспоминаниях доходит до аномального разреза борландовских карих глаз, по самые зрачки устланных настоящей, всеобъемлющей, скручивающей болью. Это почему-то не столько долгожданно, сколько очень что-то напоминает. Фред неопределенно зависает, пока задумчиво вертит это в голове — и через минуту вдруг отчетливо осознает: такое происходило с Уэсом раньше. Он знает, каково это, ему все-таки тоже доставалось за свои иллюзии и розовые очки. Это была соленая, яростная боль неотвратимого, раскрывшего уже случавшееся когда-то повторения; а знакомая она потому, что Фред видел нечто подобное в зеркале, только окрашенное в голубые цвета. Удивительным образом этот факт теперь объединяет их обоих, и в ощущениях сливается что-то неявно приятное и излишне личное одновременно. Получается, в чем-то они даже похожи. Фред перекатывает это открытие туда-сюда, словно пытаясь найти ему место в голове; это одна из немногих действительно новых мыслей за сегодня. Но это странно; тогда возникает еще больше вопросов. Жизнь ничему не научила или он настолько неприспособленный к существованию, что умудрился закрыть на это глаза в угоду своей неадекватности? Все-таки Уэс абсолютно, непроходимо непонимаемый: даже если взбесишься до красных белков и синяков, яснее не становится. Не очень-то и хотелось. Интересно, будет ли он тоже смотреть на него теперь? Если опять напросится, Фред без проблем устроит еще одну такую же возню – и за волосы снова отдергает, чтобы наверняка.       Он засматривается на спокойно переливающуюся водную гладь, чтобы как можно дольше не обращать внимание на вступающую в свои права и неприятно пульсирующую на коже боль. Фред не уверен, куда именно сейчас направляется в таком помятом виде; если честно, куда угодно. Флорида душит жарой, но все еще остается роднее такой же Северной Каролины. Он ни о чем вроде бы и не думает – только наслаждается чувством ветра с реки и чуть тяжелым воздухом; но частью себя все-таки продолжает переваривать какое-то трудно проживаемое, странно сбивающее с мысли ощущение оплетающих пальцы чужих мягких кудрей.       В голову вдруг приходит осознание: и у него, и у Борланда сейчас одновременно разбита губа. И почему-то эта мысль делает его очень счастливым.