На десерт

      Наранча задумчиво качается на стуле, и Фуго очень сомневается, что думает тот о математике, о которой как раз должен.       И точно:       — Ударь меня, — изрекает этот клоун, даже не оставив попытки удержать карандаш между верхней губой и носом.       Фуго же пытается удержать самого себя между раздражением и усталостью.       — Что? Я тебя слишком сильно стукнул вчера или ты у нас типа собака Павлова?       Гирга оскорбленно распахивает рот.       — Что?! — он понятия не имеет, что имеет ввиду Паннакотта, но улавливает оскорбление. Подумав еще пару мгновений, фыркает, решив, что, чем бы это ни было, это недостаточно важно. — Нет. Просто хочу, чтобы у тебя встал.       Ладно, теперь очередь Фуго ронять свою челюсть.       Вопрос, написанный на его лице, до того красочный, что Наранча отвечает на него прежде, чем Фуго соображает, с какого края его в принципе следует задавать: слева, справа или все-таки с ноги?       — Сам подумай, — взмахивает руками парень и едва не наворачивается из-за этого со стула. — Что мне остается? Я ничерта не слушал твои объяснения о дробях!       Это слишком много ебаного бреда для бедной психики Фуго (даже более дырявой, чем его костюм). Так что выбор останавливается на ногах.       — Тупое животное! — орет он, пиная стул под его задницей, и Наранча с веселым выкриком валится на пол, неудобно ударяясь лодыжкой о ножку стола. — Решай свои чертовы примеры, блядь! Сколько будет сто восемьдесят разделить на три?       Гирга кривляется на полу, приподнявшись на локтях. Кажется, пытается изобразить на своей тупой роже что-то милое, но, по мнению Фуго, это больше похоже на инсульт.       — Д-двадцать восемь? — пробует Гирга и окончание топится в его болезненном вздохе: ботинок Фуго опускается на его живот.       Наранча в этот момент его просто ненавидит.       Не видящий ничего за пульсирующей пеленой ярости Фуго, в принципе, чувствует то же самое.       — Ты имбецил? Сто! Восемьдесят! — его хватают за волосы, тянут безжалостно вверх, заставляя ресницы мокро задрожать, и впечатывают лицом в тетрадь (в попытке, видимо, вбить знания в его черепушку). — Таблица умножения, пустоголовый опоссум!       Наранча с секунду скулит, елозя руками по столешнице в поисках опоры (нога пульсировала болью и неудобная поза не позволяла встать на ноги достаточно быстро), и заезжает локтем Фуго в открытый живот. Хватка в волосах в ответ становится только жестче, и он брыкается, пока не изворачивается пнуть Паннакотту достаточно сильно, чтобы тот охнул от боли.       — Муда-ак! — рычит Гирга, с разворота вмазывая своему учителю и другу под челюсть. Фуго щелкает зубами, едва не прикусывая язык, и смотрит на него налитыми кровью глазами. — Сука! Как ты меня бесишь! Что тебе не нравится? Хорошее же предложение сделал!       — Да кому ты, блядь, нужен? — сплевывает Фуго, хватая Наранчу за эластичные ремни на груди и поднимая достаточно, чтобы тот нервно дергал оторванными от пола ногами, цепляясь пальцами за змеей обернувшую шею полоску ткани. Сбитый короткой потасовкой сердечный ритм достаточно быстро заставляет его растерять пыл, и усаженный на поднятый обратно стул Наранча со съехавшимися в кучку глазами послушно сидит, ловя ртом воздух, а вытекающим через уши мозгом собачий кайф. — Ты даже счет в ресторане посчитать не можешь.       Вспыхивающий мерцающими пыльными звездами перед глазами туман как раз успевает слегка разойтись, когда Фуго толкает дверь из комнаты.       — А е-если я выучу таблицу умножения? — растирая шею кричит вслед дырявой спине Гирга.       Фуго оборачивается и колеблется еще мгновение, будто борется с соблазном соврать, но в конце концов брезгливо поджимает губы.       — Нет.       Дверь закрывается с той стороны, и Наранча обиженно дует губы.

***

      — М-мерзость! — вскрикивает Фуго, когда Наранча хватает его ладонь и пихает пальцы себе в рот. — Не трогай меня! Слышишь?       Нихуя Наранча не слышит. Вываливает мокрый язык и щекочет тонкую кожу между пальцами, просовывая все три фаланги между капризно очерченных губ.       Фуго обжигает тошнотой; желудок нервно сжимается, а вслед за ним и пальцы. Гирга успевает еще раз облизать его костяшки, прежде чем ему разбивают губы.       Фуго мутит и он даже не осознает, что придавливает Наранчу к полу, вдавив колено в низ живота, а сухую раскрытую ладонь — вдоль шеи, пальцами под подбородок. Влажная, в розовых разводах крови по слюне рука дрожит, сжатая в кулак, и лупит Гиргу по лицу, будто это как-то поможет стереть фантомно-липкое ощущение прикосновения.       — Мерзость, мерзость, мерзость, мерзость, — невидяще и страшно уставившись на отхаркивающее кровь лицо Гирги вскрикивает Паннакотта. — Ублюдок! Как ты посмел меня трогать!       Наранча хрипит под еще одним ударом, а потом, оскалив розовые зубы, дергается вперед и вцепляется ими в давящую на его шею ладонь. Разжимает челюсти и мокро проводит языком по вмятинам на светлой коже, задевая края пиджака.       Фуго невнятно булькает и дергается и прежде, чем он успевает определиться, чего хочет больше: переломить придурку хребет или все-таки отдернуть руку, Гирга ловко поджимает ноги, хрустяще впечатывая каблуки в колени друга. Тот невольно жмурит глаза и вздрагивает, забывая удерживать корпус Наранчи прижатым к полу, что позволяет тому выдернуться из-под руки и напрыгнуть на ловящего белые вспышки боли Фуго.       Оседлав его бедра, Наранча подгибает колени и всем весом давит лодыжками на место удара. Фуго шипит и бьет его, но отвлеченный болью и прижатый к полу, без возможности замахнуться, отвести локоть, он ощутимо сдает позиции.       — Слезь… Блядь… С меня… — рычит сквозь зубы, вцепившись в пряди на виске и дергая на себя.       Наранча жалостливо охает, дрожит ресницами, смаргивая слезы, и мстительно давит на свежие гематомы сильнее, шаря потными ладонями по торсу Фуго не столько в поисках опоры, сколько в поисках застежки.       И падает на парня сверху окончательно, больно впечатываясь кровоточащим ртом в его губы, моментально заставляя пожалеть о решении дергать Наранчу на себя. Нервная ладонь быстро исправляется, с силой тянет прочь, в сторону, и Наранча скулит от боли в натянутой коже, но упрямо напрягает шею, не двигаясь. Вместо этого скалится, елозит мокрыми зубами по сжатым в белую линию губам, кусает уголок, болью пытаясь заставить открыть рот.       Но Фуго — ничуть не менее упрямая сука, чем он сам.       Приходится пойти на риск.       — Н-наранча! — все-таки вскрикивает Паннакотта, и Гирга тут же проталкивает большой палец между зубами, чтобы не закрыл и не откусил ему язык, ныряет поцелуем в открывшийся рот.       Риск окупается с головой: перенесший вес с ног Гирга тесно и настойчиво прижался к паху друга, вдавливаясь застежкой юбки в мягкость между ног.       Нацеловав пытающегося вытолкнуть его язык из своего рта Фуго, Наранча цепляет зубами угол его челюсти, пальцами во рту надавив на небо и заставив запрокинуть голову, оставляет горящие красным поцелуи под подбородком, складывает из них линию до уха, втягивает в рот колотящуюся пульсацией по языку венку. Победно улыбается, любуясь итогом: неряшливые следы его губ по чужой шее складываются в схематичное изображение члена. Будто художество с фанерной дверцы общественного туалета.       Икнув от булькающего где-то в горле смеха, Гирга запрокидывает голову и хохочет. Боже, как хорошо, что у него есть друзья! Ему так хотелось это попробовать! Еще с той недели, когда Миста рассказал ему, что за гематомы цветут у него на шее (Гвидо носил их с такой гордостью, что не спросить было невозможно).       У Паннакотты кружится голова, больно колотится сердце где-то под клубничным галстуком и немеют пережатые ноги. А плесневелый придурок, прижимающий его к полу, довольно ржет, видно, даже забыв, как больно должна ощущаться угловатая бляшка ремня, грубо жмущаяся в пах.       Паннакотта спешит ему напомнить, сочно хрустнув зубами по забытым в его рту пальцам и въехав вывернутым из хватки коленом меж стратегически расставленных ног.       Гирга кашляет, подавившись смехом, и валится на него бесполезным кулем, полным глупости. Прижимает ладони к паху и корчит рожи в грудь Паннакотты.       — С-сукин сын, — свистяще выдыхает сквозь зубы Фуго, все тем же настрадавшимся коленом спихивает скрючившееся от боли тело на пол. Во рту стоит вкус чужой крови, и он корчится, мелко втягивая воздух. Отбитые ребра болят, и Фуго гадает, сколько из них сломаны — Никаких… Десертов. Хер тебе, а не сладкое… На неделю. Выблядок.       Наранча скулит так, будто захлебывается слезами, но поднятое на Фуго лицо бесстыдно сухое, хоть и раскрасневшееся (в основном от оплеух).       — А уроки математики?       Фуго молчит несколько мгновений, будто реально не может поверить, что тот сказал именно то, что сказал. А потом, даже не поднимаясь, просто пинает послушно сжавшееся тело ботинком пару десятков раз.       — Ау-ау-ау! — сиреной завывает Гирга, закрыв голову руками но, в целом, больше никак не сопротивляясь. Да и Паннакотта бьет не так, как молотил его пятнадцать минут назад, когда хотел сделать из него человеческую отбивную, а просто в качестве ответа на заданный вопрос.       Гирга его ответ внимательно выслушивает.       Когда Фуго заканчивает и поднимается на ноги (не охая от боли в отбитой печени и убитых коленях), Наранча любопытно поднимает на него глаза.       — За завтраком покажешь мне, что у тебя получилось в ответе, — реагирует на взгляд Фуго, и Гирга расстроенно падает обратно на пол со звуком расстроенной лягушки из мобильной игры.       Придется убиться вечером о столь милые Паннакотте циферки, чтобы тот не стал жаловаться на него Бучерати. Лишаться своего десерта Наранча был не готов.