Гниль

— Хан-и, я дома! — хлопнула входная дверь. Он устало вздохнул и провернул ключ трижды, напоследок включив сигнализацию. Затем глянул в глазок, ещё раз дёрнул ручку и лишь после этого довольно ухмыльнулся. Да, дорога до дома занимала около двух часов. Но жить в центре города — не для него. Слишком суетливо и громко, поверхностные разговоры с прохожими лишь раздражали, а ненужный шум и беготня перед глазами мозолили мозг, заставляя хотеть засунуть себе в глаз спицу и выколупать надоедливо жужжащий элемент из головы. На окраине тихо. Дома хорошо. Здесь никому от тебя ничего не нужно. Всё совсем привычно — справа дом пустует, слева живёт дряхлая старушонка, которой доживать осталось пару месяцев, а напротив дом местных наркоманов, которые чëрт знает откуда берут эти адские порошки и соли. В прочем... Не так интересно. Дом встретил его пугающей для других, но привычной для него тьмой и тухлым запахом, окутавшим его с ног до головы. Наспех скинув с ног ботинки и аккуратно убрав их на самый край прохода, там, где ещё вчера лежал коврик, он открыл шкаф.

Наслаждаться порядком. Держать всë под контролем. Быть увереным в своих действиях.

Видеть наперёд.

— Джисо-он, — мягко протянул он, убеждаясь в том, что куртка в шкафу висит ровно так, как нужно ему. Не включая свет в коридоре, он прошёл в зал, кинув сумку на стол — с ней разберётся позже. Можно позволить себе столь мелкую погрешность в сегодняшнем дне — всё остальное он выполнил просто идеально. Работа была выполнена с идеальной точностью, все детали были упакованы по коробкам для завтрашней поставки, отношения с коллегами держались нейтрально, да и к тому же, он мог похвалить сам себя, утренний кофе всё ещё не оказался на лице блядской стажëрки, которая вечно путается под ногами, пытаясь привлечь внимание симпатичного мужчины, коим и оказался он сам. Мания к больному порядку у него была с самого детства — сначала кубики расставлял чётко по порядку, затем в ход шли пустые бутылки из-под алкоголя. А потом и трупы животных, которые он складировал на заднем дворе дома. Выкапывал ямки в ряд — сначала шли небольшие, для птиц, а затем уже побольше — для дворовых кошек и собак. Он верил, что спасает в первую очередь себя от блохастых и вонюче-грязных тварей. И почему все люди в таком восторге от так называемых питомцев? Человек, которого принято в современном обществе называть отцом, не сильно интересовался им и его интересами. А если и интерес распирал его, то обязательно в сопровождении боли от провода, оставляющего линии на спине, или от сигарет, которые он так любил курить и тушить о тело сына. Но гниды не стало совсем недавно — умер во сне. Или он его убил? На лице появилась ядовитая улыбка, а тепло от пульсирующей в артерии крови расплылось по рукам, доставляя невероятное удовольствие. От такого чувства подкашивались ноги и глаза закатывались, словно в оргазме. Трупный запах поглотил его. Но он наслаждался. Не открывал окна, дабы не лишать себя такого восторга от гниющей плоти в соседнем помещении. Сняв рубашку, он, наощупь подобравшись к идеально чистому шкафу, достал из него вешалку. Следом в шкафу оказались и джинсы. Белоснежная же футболка полетела на пол с невероятной силой и злостью — воняет. Воняет не им самим. Всё же те ядерно-приторные духи девки прицепились к нему. Твою мать! — Шлюха, — процедил он, втягивая гнильный воздух сквозь зубы. Только Джисон может успокоить его. Только он будет с ним всегда, несмотря ни на что. Минхо ведь мечтал об этом, верно? Когда впервые увидел младшего, приехавшего на летние каникулы к бабушке по соседству. Когда в груди появилось новое неизведанное чувство, гораздо сильнее ненависти к отцу или желания избавить себя от очередной кошки. Загорелая кожа Джисона так и приковывала к себе взгляд, а его выбитый футбольным мячом зуб зиял дырой на солнце. Он смеялся. Звонко и громко. Минхо пугал этот звук, он его слышал впервые. И даже встретившись со старшим вживую, Джисон не боялся. — Почему ты прячешься? — крикнул он, заметив грязного мальчика, подглядывающего в дыру забора, — Как тебя зовут?

Немыслимо. Почему он такой весёлый? Что такого я сделал, чтоб рассмешить его?

Тот день Минхо запомнил на всю жизнь. Ему было девять, Джисону — семь. И тогда, в летний вечер, когда Минхо впервые учился играть в мяч, он не мог оторвать взгляд от шеи младшего. Не мог не глазеть на его лицо, желая выдавить глаза и разорвать губы. У него внутри щекотало лишь от мысли об этом. Затем он пошёл в школу — позаботилась бабушка Джисона. Благо в местном сарае вопросов даже не возникло, мол где родители мальчика? Почему такими вопросами занимается соседка? Ведь в их районе такое было привычным. И то, что в первый класс мальчик пошёл в девять лет тоже никого не удивило. Окончив школу в двадцать, Минхо, всем на удивление, поехал в самый центр города, где без проблем его взяли на работу на мелком заводе. Лишь ему самому было известно, что деньги на это всё он выкрал у этой старухи. Хранить наличку под матрасом было настолько глупо и стереотипно, что Минхо даже времени много не понадобилось, чтобы проникнуть в дом и вытащить деньги из-под спящей туши. Подделав за нехилую сумму прописку, чтобы у работодателя не возникало вопросов, Минхо скрывался под маской примерного работника и тихого законопослушного гражданина. Каждое лето Минхо ждал с нетерпением, с подгибающимися коленями и рукой около ширинки. Такое к животным, закопанным на заднем дворе, он не чувствовал. Но интуитивно понимал, что знать об этом никому нельзя. С интересом наблюдая за полуголым младшим, который копошился в огороде за забором, помогая бабушке, Минхо лишь сдерживал рвущиеся наружу стоны, кусая губу до крови. Медовая кожа младшего, покрытая потом, его худая спина и накаченные руки с заметным рельефом сочетались друг с другом слишком правильно. Слишком правильно для того, чтобы Минхо в очередной раз вытирал руку о салфетку, выкидывая её в ведро и не на секунду не отрываясь от окна. Джисон даже не знал, что в своё последнее двадцать четвëртое лето даже не успеет добраться до своего привычного дома, и окажется запертым в доме по соседству. Минхо спланировал всё просто идеально. Идеально, как всегда. Под конец мая забежал к соседке под предлогом «Тётушка, не дадите немного соли?». Выяснил, когда приезжает Джисон. Время и дату. Пытаясь не взорваться от предвкушения, вернулся домой, где пьяная гнида спала в луже своей блевотины и мочи. Гневно вздохнув, Минхо лишь позвонил и сообщил начальнику, что, к сожалению, на работу завтра не явится, но обязательно отработает всё позже. Скинул трубку, открыл окно, чтобы резкий едкий запах не бил в нос, надел перчатки для уборки и... Гнида даже не проснулась. Зато дыхание в последний раз дрогнуло и остановилось. И Минхо ощутил это своими руками. Спокойствие. Вытер лоб проклятой перчаткой, дождался ночи и вышел на задний двор с лопатой. В этот раз пришлось повозиться — вырытая на два метра под землей яма отобрала все силы, но зато истерический смех победителя рвался словно из желудка, разрывая кожу. Без какого-либо сожаления кинув тело отца в кривую яму, Минхо плюнул тому на синее бесстрастное лицо. Мечтал сделать это. Засыпав всё землёй, он упал на самолично сделанную могилу, глядя на светло-зелёный рассвет. И выдохнул. Перед глазами стояло лицо гниды. Минхо не сдержался, и теперь лицо закопанного под землёй рассекали липко-красные следы от острой лопаты. Минхо сломал гниде нос, рассëк щëку и избавил от глаз. И всё это в сопровождении детского восторга и радости. Расслабляться нельзя — дома следы от трупа и запах, который даже за сутки выветривания не пропадёт. Он уже впитался как в мебель, так и в самого Минхо. Он слился с ним, он всегда будет с ним. Истратив всю химию, что была дома, он сжёг кожу, в попытках отмыть как пол, так и самого себя. Он мыл руки как минимум семь раз. За каждый день недели. За каждый человеческий грех. За каждое убийство псины. За убийство гниды, которая породила его. Минхо лёг спать лишь в час дня, когда скрипучий старый дом с протекающей крышей сиял от чистоты так, что его было не узнать. Со смертью гниды дышать и вправду стало легче. Убивая псин, Минхо складировал цепи и ошейники в шкафу. И сейчас настал их час. В кладовой было достаточно места. Как раз для одного человека. Для того, чтобы дойти от железнодорожной станции до дома бабушки, Джисону нужно было пройти мимо дома Минхо. И это было как нельзя кстати. Наступило щекочащее рёбра четвёртое июня. Суббота. Выходной. Сама Судьба подыгрывает Минхо, позволяя осуществить задуманное. Кладовая холодила взгляд, была полна угнетения и уныния. Железная балка, рассекающая стену, послужила креплением для множества цепей. Глядя лишь на это, внизу живота до ужаса приятно трепетало, а возбуждение расплывалось по костям. Сглотнув, Минхо покинул свою крепость и вышел на улицу. С минуты на минуту приедет поезд. Надо успеть. Лишь бы успеть. Темнело. Но холоднее не становилось — земля нагрелась, стараясь сжечь ноги в осенних ботинках. В окнах домов уже тускнел свет, а в многоэтажках, стоящих через несколько микрорайонов отсюда, наоборот кипела вечерняя жизнь, никак не привлекающая Минхо. Каждый шаг раздавался шумом и скрежетом мелких камней. Засунув руки со слезшей на них кожей в карманы, Минхо шёл, совсем не боясь. Вдалеке зарябила фигура. Вот он — его шанс. Джисон шёл в светящихся наушниках, в ярко-голубой толстовке и в излюбленных чёрных конверсах. Шёл не осознавая того, что видит небо в последний раз. Заметив старшего, Джисон снял наушники и перешёл на быстрый бег. Запыхавшийся, счастливый и такой живой. — Минхо! Какая встреча! — радостно воскликнул младший, затормозив возле Минхо, — Ты куда в такое время? — Привет, Хан. Ты к бабушке? — игнорируя все вопросы, спросил старший. Отвечать на них он не видел смысла. — Ага... Решил в последний раз приехать. — В последний? Джисон молча кивнул, беззаботно шагая по пыльной дороге. — Переезжаю скоро. Уже коробки с вещами стоят. Думаю недельку тут побуду и обратно вернусь. — Ясно, — спокойно произнёс Минхо. Но в голове ярким фейерверком взорвались мысли восторга и счастья. Джисон никуда не уедёт. Джисон останется с ним. В поле зрения показался хлипкий дом старшего. — Раз ты ненадолго приехал, — начал Минхо с хищной улыбкой, — Зайдём ко мне? Мне нужно тебе кое-что передать. На память. Джисон удивлённо округлил глаза. — Ох... Ну хорошо. Только я сначала рюкзак у бабушки остав... — Нет, — резко отрезал старший, доставая из кармана ключи, — Это быстро. Что-то в тоне Минхо показалось Джисону неизвестным и пугающим. Он молча кивнул, опуская глаза в землю. Старшему это было лишь на руку. Сердце забилось в приятном темпе, когда Джисон впервые за все годы зашёл на его территорию. Обратного пути нет. Он не выберется отсюда. — Проходи, — Минхо, открыв дверь, впустил жертву внутрь. Закусив губу, он зашёл следом, — Не разувайся, сейчас я до комнаты схожу и вернусь. Минхо запер дверь и исчез за тёмным поворотом. Джисон почувствовал прилив тревоги. Он никогда не испытывал чего-то подобного. Дом утонул во тьме и запахе химии, которая словно сочилась из всех щелей и углов. Колени подкосились. — М-минхо, меня бабушка ждёт, — тихо произнёс он, чувствуя, как грудь сжимается от неизведанного страха. Отчего-то ему показалось, что он сам себя загнал в угол, из которого выйти было невозможно. Он почувствовал себя полнейшим идиотом, хоть и причин так думать не было. Где-то вдали послышался металлический звук, напоминающий цепи, сдерживающие сторожевую собаку. Наконец послышались шаги. Во тьме что-то блеснуло. Джисон не успел даже вздохнуть, как почувствовал дикую острую боль в районе плеча, а по руке потекла кипящая кровь. Вакуумом стянуло все внутренности, глаза закатились от боли, а рот открылся в ужасающе-немом крике. С грохотом упав на дверь сзади себя, Джисон сполз вниз, марая кровью всё вокруг. Металлический запах заполнил собой пространство, создавая оболочку. С острия топора в кромешной тишине капала на пол кровь.

Кап.

Минхо не верил в своё счастье.

Кап.

Джисон лежал пред ним в неестественном положении, раскинув ноги в стороны, тяжело дыша.

Кап.

Минхо не сдержался. Он засмеялся.

Кап.

Словно ворон, заприметивший труп голубя и обрадовавшийся своей удачи, Минхо смеялся, глядя на почти чёрную кровь, стекающую по руке младшего прямо на ковёр.

Кап.

И топор выпал из рук, ударившись об пол с грохотом. — Ч-что?! — в истерике вскрикнул Джисон, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, но ужасающая боль, пропитавшая голубую ткань толстовки кровью, не давала даже вздохнуть, — Помогите! — прохрипел он, по частицам собирая оставшуюся жизненную силу и пытаясь дотянуться рукой до ручки двери. Минхо, вдохнув полной грудью резко прекратил смеяться. Медленно шагнув, он присел на корточки, склонив голову вбок и глядя на жалкие попытки Джисона схватиться за край своей жизни. Ключица была сломана, клювовидный отросток раздроблен, а кожа разорвана от удара острым топором. Минхо вообще был удивлён, что у Джисона всё ещё есть силы. — Почему?! — сорвав голос, крикнул младший в ненавистное лицо перед собой. Раздробленное плечо тянуло его к полу, но Джисон всё ещё старался нащупать ручку двери, — За что, сука?! Помогите! Минхо, сжав зубы, вцепился пальцами в плечо Джисона. Младший открыл рот, стараясь издать хоть какой-то звук, но раздалось лишь болезненное почти безжизненное шипение. Он закатил глаза от боли. И потерял сознание. Минхо отпустил расслабленное тело и взглянул на горячую руку. Приблизив ладонь к лицу, он высунул язык и слизал кровь с пальца. От удовольствия хотелось взвыть. Довольно промычав, Минхо упал на колени и облизнул второй палец, свободной рукой расстегивая ширинку джинс. Внизу тянуло. Запустив руку в боксеры, он сжал болезненно ноющий член. Вздохнув от прохладной руки на горячей плоти, он обхватил губами третий палец, посасывая его и медленно двигая рукой вверх. Чувства переполняли его, а осознание того, что он творит прям сейчас, пьянили его разум. Надавив большим пальцем на головку, Минхо протяжно простонал, не зная куда деть себя от удовольствия. Внутри взрывался адреналин, который копился внутри всё это время. Ладонь неприятно стянуло из-за высохшей крови, но это не мешало Минхо наслаждаться и толкаться в кулак прямо над телом Джисона. Наконец-то он может больше не прятаться за шторой, подглядывая в окно. Минхо остановился и вытащил руку из боксеров. Сейчас не время. Сейчас есть дела поважнее. Встав и застегнув ширинку, Минхо пнул топор ногой, убирая с прохода. Размяв шею, он схватил Джисона за ноги и потащил бессознательнную тушу по коридору, оставляя кровавый след. — Ты такой грязный, — недовольно прокомментировал Минхо, наконец включив свет в зале и восхищённо глядя на своё творение, — Свинья. Лицо Джисона побледнело, губы иссохли а под глазами налились чёрные синяки. Ужасы, испытанные им, впитались вместе с кровью в ткань одежды. Еле как подняв тяжёлое тело, Минхо запихал его в кладовку, без какой-либо аккуратности кинув на пол. Болтающаяся голова врезалась в железную балку, а плечо, казалось, разорвалось ещё сильнее — запах крови щекотал ноздри Минхо. Наступив между ног Джисона, старший сполз вниз и навис над ним, расставив руки по сторонам от его головы. С интересом глядя на впалые щёки, Минхо пытался во всех деталях запомнить происходящее. Заметив слабое движение грудной клетки парня, Минхо улыбнулся и наклонился ещё ниже, почти касаясь лица Джисона губами. Капли крови краснели на его белоснежной коже, и старший не мог себе запретить убрать их. Скользя языком по белому холодному бархату, Минхо вдыхал металлический запах, приправленный страхом и ужасом. Горькая кровь отдавала сладостью где-то в глотке. А затем Минхо поцеловал Джисона. Обветренные сухие губы неприятно кололись, но почуяв завязывающийся узел внизу живота, ему было не до этого поверхностного ощущения. Перенеся вес на левую руку, Минхо вновь расстегнул джинсы и коснулся набухшего члена, обхватывая его ладонью. Впившись губами в губы Джисона, ему хватило пары движений тазом, чтобы испустить свою похоть и власть на бессознательное тело под ним белёсыми каплями. Вздохнув, Минхо, в последний раз слизав кровь с шеи, поднялся. Дотянувшись до свисавшей с балки цепи, он нацепил ошейник на руку Джисона, застегивая его так туго, как можно было. Повторив то же со второй рукой, на очередь подошёл самый жёсткий ошейник. Приподняв тяжёлую голову младшего с пола, Минхо пристегнул чёрный ошейник на шею, дергая цепи и проверяя их на прочность. В крайний раз осмотрев свои труды, Минхо, пнув ногу Джисона с порога, закрыл кладовку.

●○●○●○●○

Джисон прохрипел и попытался открыть глаза. Но так и не понял, удалось ему, или нет — вокруг было темно. Левое плечо настолько долго и сильно болело, что мозг решил полностью игнорировать существование левой стороны тела. Тошнило. Голова безумно сильно болела. Джисон попытался придвинуть к себе правую руку. Но звон цепей не дал этого сделать, а запястье лишь сильнее стянуло болью. Голову, оторванную от пола, повернуть тоже не удалось. Воздух почти не поступал в лёгкие. Зато отвратительный запах витал в помещении. Тошнило. Джисон знал, что умирает. И от знания этого было лишь хуже. Тошнило. Мерзкая смесь всё же вырвалась из его кровавого рта, растëкшись по груди. Внутри горело, хотелось вдохнуть. Джисон уже не хотел жить. Он мечтал умереть побыстрее. В голове даже мысли не задерживались, лишь горячее липкое тепло слева не давало покоя. Сквозь звон в ушах он услышал шаги за дверью. Слëзы потекли по впалым щекам, а разум пронзила внезапная жажда. Когда он последний раз пил? — Проснулся? Дверь со скрипом открылась. Джисон болезненно прищурился, интуитивно пытаясь отвернуться от источника света. Перед ним стоял Минхо в рабочей одежде. — Как же ты невовремя, — раздражённо цыкнул он, глядя на экран телефона, — Я вернусь вечером. Не смей тут ничего делать понял? Итак за тобой пришлось всю ночь полы отмывать. Джисон лишь жалко всхлипнул, даже не сумев сфокусироваться на силуэте перед ним. — Так ты уже тут насвинячил, — скорчился Минхо, принюхиваясь к затхлому воздуху, — Твою мать, я уже опаздываю. Ладно, Хан-и, вечером приберусь. Потерпи. И вновь закрытая дверь кладовой послужила началом конца. Джисон скончался через пару часов страданий. На это повлияли и потеря крови, и болевой шок. Но самой главной причиной его смерти было самоубийство. Ухватившись за одну из своих мыслей, Джисон сумел осознать, как и что держит его шею. Собрав все свои бледные силы, он сполз так низко, как только мог, тем самым почти что повесившись на цепи и собачьем ошейнике. Между жизнью и смертью, он выбрал второе. Первое в итоге бы оказалось мучением с приправой из страха и ненависти. Умереть — означало освободиться.