Нансен

Ева Нансен поёт романсы Драматическим меццо-сопрано. Ей уже приходил с десяток бессердечно фальшивых писем, Что как будто достиг уже Полюса её неулыбчивый Фритьоф. Брови Евы почти до боли подпирает недоуменье: Ну как одного с ней возраста (А порой и на десять лет старше), Солидно усатые люди (Местами отцы семейства) Бесхитростно ухитряются Быть такими по-детски жестокими? Фритьоф Нансен лежит всю зиму, С сентября до отрогов мая, В лыжей выдолбленной землянке На краю нелюдского света. Бортовой журнал перечитан И запомнен от корки до корки. На руках, и внутри, и в лампе Дух моржа и медвежье сало. Ева точно представить не сможет (И от этого Фритьоф спокоен), Что, покинув палубу «Фрама», Он, от грязи с полгода чёрный, Ради непокорённого Полюса, Под покровом всемёртвой ночи, Спит с Йохансеном в обнимку, Вырывая тепло у смерти. Ева Нансен ходит на лыжах, На лыжах сигает с трамплина, Она родилась средь снега, Средь снега всего привычней. Но экспедиция мужа ей видится потусторонней, Наивнейшей вереницей Южанских фантасмагорий. «Фрам» солнцем всегда подожжённый По контуру медно-закатным. Он скачет по грудам торосов, Как морские коньки по волнам. И корабль этот пузатый, Совершеннейше настоящий Ева видит всегда в бутылке, Как те сувениры на полках. Фритьоф Нансен не видел два года Ничего, кроме льда из соли, Льда из пресной воды и немного Льда, обломанного с амбиций. Он любил абсолютно точно И любит даже сегодня, И будет любить до смерти (И она это тоже знает) Безразличный Северный Полюс Сильнее жены из жизни. Но ему объедало совесть Даже близко к заветной цели, Но ему объедает сердце Под зелёными лентами в небе, Глухо-чёрном целых полгода, Что поёт где-то Ева романсы Драматическим меццо-сопрано. А ему, впитавшему ворвань, Непонятно с чего вдруг живому, Герою для стольких мечтающих сразиться с тяжёлым Севером, Единственно кажется правильным Под снегом, людей не знающим, Под ветром, к забою наточенным, Зимовать не с ней, а с мечтою.