Проклятый

      День за днём Кир оставался при церкви. Сначала он считал свое пребывание чем-то временным, но со временем это чувство начало стираться. Утро больше не пугало его: он просыпался не от холода, а от потрескивания печи и шагов Софии по избе.       София жила с ним под одной крышей. Для Кира в углу избы поставили лавку с матрасом, подушкой и тёплым одеялом. По утрам она готовила, по вечерам штопала одежду, но всегда находила время, чтобы побыть рядом.       Постепенно у Кира появился распорядок: он помогал по двору, носил воду, иногда оставаясь в избе закидывал в печь дрова. София учила его читать по старым книгам, считать на камешках и писать угольком на дощечке. Если у него снова болела голова, то София давала ему отвар валерьяны, но как бы он не хотел ее пить она все равно заставляла. Уговоры были не долгими: «у тебя и дальше будет болеть голова если не выпьешь отвар» — и горькая жидкость оказывалась у него внутри.       С Серёжей они быстро сблизились. Вместе они бегали по двору, катались с пригорка за избами, прятались между дровяниками. Серёжа говорил много и увлечённо, будто хотел заполнить собой всё пространство, а Кир чаще слушал и это устраивало обоих.       Иногда они проводили время в избе Софии. Кир сидел у печи, а Серёжа придумывал игры из найденных дощечек и верёвок. София делала вид, что сердится за шум, но всё равно приносила им кружки с тёплым узваром и хлеб, от которых у Кира постоянно першило горло.       Он стал носить перчатки когда приходил в церковь. Всегда когда он приходил молиться с Софией и когда касался икон появлялись ожоги, которые могли не проходить неделями. Всегда когда он пил воду из колодца у церкви, вода была как будто с колючками. София старалась закрывать на это глаза и помогала ему как могла: носила воду с колодца у соседей за пределами церкви, сшила аккуратные р      укавички с узором и следила за питанием. Но это все она стала делать только после одного инцидента…

***

      Кир плавал в жарком бреду, когда дверь скрипнула. Серёжа проскользнул внутрь, прижимая к груди узелок.       — Принёс тебе, — прошептал он. — От тети Стеши из часовни взял.       Кир развязал платок. Две просфоры, белые, плотные. Горсть лещины. Сушёная рябина.       Кир видел, как София у печи насторожилась. Он и сам знал, но Серёжа смотрел так, будто это последнее, что он может сделать. Кир взял просфору. Хлеб был тёплым, почти горячим, будто только из печи. Он отломил кусочек. Палец дернуло, будто дотронулся до иголки. Он едва не выронил просфору, но отломил кусочек. Сухой комок пошёл в рот.       На миг — ничего, но потом глотку будто залили кипящим маслом. Он ахнул без звука, тело выгнулось в немом спазме, а затем кашель: рвущий, выворачивающий душу, с капельками крови. Он захлёбывался, хрипел, глаза залило слезами. Он точно не подавился. София была рядом мгновенно. Одной рукой она придерживала Киру голову, другой быстро убрала узелок. Не смахнула, а именно убрала — резко, но без злобы.       — Теплой водой прополощи, — тихо сказала она, подавая ему кружку. Потом обернулась к Серёже. Тот стоял, остолбенев, глядя как Кир бьётся в кашле.       — Не твоя вина, Сереженька. Ты хотел как лучше, — голос у неё был испуганный, но не сердитый. — Но ему от святого походу не хорошо. Запомни раз и навсегда: ни просфоры, ни водицы освящённой. Ни-че-го. Слово дашь?       Серёжа кивнул, не отрывая глаз от Кирова лица, искажённого гримасой боли. Щёки его были мокрыми.       — Слово, — выдавил он.       Кашель потихоньку отпускал. Кир обессиленный откинулся на подушку, дышал прерывисто и хрипло. На ладони, где он держал просфору, краснел чёткий ожог, похожий на печать.       Серёжа не ушёл. Он придвинул табурет к постели и сел. Осторожно, чтобы не разбудить, взял руку Кира.       Держал.       Потом начал медленно водить пальцами по шрамам на его костяшках — старым, белым, в крапинку. Сидел так часами, пока за окном не стемнело и Кир не провалился в тяжёлый, но уже ровный сон.

***

      Весна пришла незаметно. Двор при церкви начал оживать. Постоянное болото сменилось влажной землёй, на крышах зазвенела капель, между избами появилось движение. Кир снова выходил наружу: сначала ненадолго, потом всё чаще. Он ходил медленно, прислушиваясь к себе, и каждый раз ловил взгляд Серёжи — внимательный, настороженный.       Они гуляли за церковью, где земля уже прогрелась и пахла сыростью и травой. Серёжа много говорил о пустяках, но таких значимых. О том, как в деревне скоро будет ярмарка, как отец чинит сарай, но мысли его всё равно возвращались к одному.       Проклятие.       — Слушай, — сказал Серёжа вдруг, остановившись. — А если попробовать ещё раз?       Кир понял сразу о чём он. В груди шевельнулось знакомое напряжение.       Коморка встретила их пустотой и прохладой. Туда редко заходили и запах стоял особенный… Запах влажного дерева, пыли и чего-то горьковатого.       Серёжа сглотнул, снял крестик через голову, будто делал что-то запретное. Металл холодно блеснул в тусклом свете.       Кир стянул перчатку. Рука была тонкой, в старых шрамах. Он протянул её, ладонью вверх.       — Только не держи долго… — добавил он.       Крест коснулся кожи, боль пришла сразу. Резковатая, жгучая, будто током ударило. Кир зажмурилась, стиснул зубы, но не закричал. В груди что-то сжалось, дыхание сбилось.       — Чёрт, — выдохнул Серёжа и тут же надел свой крестик обратно.       На коже не осталось ожога, но место, куда прикоснулся крест было красноватым, будто не большая царапина. Кир медленно натянул перчатку обратно и прислонился плечом к стене.       Серёжа смотрел на крестик на своей груди так, будто видел его впервые.       — Значит и к другим вещам уязвимость есть? — тихо спросил он.       Кир кивнул. Голова немного кружилась, но это было привычно.       — По-разному, — добавил он. — Крест хуже, чем иконы. А вода… — он замолчал.       — Я понял, — перебил Серёжа резко.       Он сел рядом, упёрся локтями в колени, глядя в пол.       — Я не хотел, чтоб тебе было больно.       Кир посмотрел на него и, впервые за всё время, слабо улыбнулся.       — Зато теперь ты знаешь.       Через месяц они договорились встретиться в маленькой коморке за избами вечером, куда редко кто заходил. Почему Кир снова согласился на это? Почему Кир согласился с Серёжей, что надо ещё раз проверить его? Они же знали результат.       Там стояла бочка с освященной водой. Кир почувствовал её сразу — ещё до того, как Серёжа снял крышку. В груди неприятно сжался воздух.       — Может, не надо? — сказал Кир, уже понимая ответ. Парень молча закатал рукав. Медленно, будто оттягивал момент. Перчатку он снял сам.       — Чуть-чуть, — сказал Серёжа, — Каплю.       Серёжа обмакнул пальцы. Вода была холодной, обычной на вид. Он коснулся тыльной стороны руки. Боль ударила мгновенно, будто кожу облили кипятком и одновременно вонзили иглу глубже под кость. Кир вскрикнул резко, на выдохе в… руку Серёжи?       Он среагировал раньше, чем успел подумать. Он шагнул ближе и зажал Киру рот ладонью, прижимая к себе, чтобы крик не вырвался наружу. Кир дёрнулся. Зубы сомкнулись на коже. Серёжа коротко вдохнул сквозь зубы, но руки не убрал. Держал крепко, пока Кир не обмяк и не перестал вырываться. Только тогда он отнял ладонь. На коже уже наливались чёткие отпечатки зубов, красные, почти фиолетовые.       — Прости, — выдохнул Серёжа сразу.       Кир тяжело дышал, прижимая больную руку к груди, вторая рука дрожала. Он медленно покачал головой.       — Нормально, — хрипло сказал он. — Ты… правильно сделал, что заткнул меня.       Он натянул перчатку обратно, будто прячась от всего сразу. Запястье под тканью всё ещё горело.       Серёжа смотрел то на него, то на свою руку с отпечатком зубов, как на доказательство, которое уже нельзя игнорировать.       — Всё, — сказал он наконец. — Хватит.       На рынок Серёжа поехал с отцом через несколько дней.       Город встретил их шумом, запахами пряных специй, гулом голосов. Серёжа обычно быстро уставал от этого, но в тот раз почти не отходил от рядов, цепляясь взглядом за каждую мелочь. Он сам не до конца понимал, что ищет.       Старика он заметил не сразу. Тот сидел чуть поодаль от остальных, под навесом из потемневшей ткани. Товар у него был странный, не яркий, не зазывной: камни, подвески, старые нити, металлические формы без названий. Люди проходили мимо, будто не замечая.       Серёжа остановился сам.       Дед был седой, почти белый, с лицом сухим и морщинистым, будто вырезанным из дерева. Глаза у него мутные и цепляющие. Он смотрел не на Серёжу, а как будто сквозь него.       — Товар не для тебя, проваливай, — сказал он тихо ещё до вопроса.       — Для друга, — ответил он упрямо и сглотнул.       Дед медленно кивнул и потянулся к одному из амулетов. Камень был тёмный, гладкий, в глубине — узор, похожий на глаз. Ниже — красный камешек, будто кровь.       — Этот не простой. Что он делает? — спросил Серёжа, указывая пальцем на амулет.       — Берёт на себя. Но пустым не бывает, — дед криво усмехнулся.       Серёжа сжал пальцы.       — Мне подойдёт.       — Подойдёт не тебе, — спокойно поправил старик.       Он назвал цену. Серёжа заплатил, не торгуясь. Когда он взял амулет, камень показался неожиданно тяжёлым, будто внутри было больше, чем форма позволяла.       — Почему он такой тяжелый? — вырвалось у него.       Дед ничего на это не ответил и Серёжа убрал амулет за пазуху, и больше ничего не спросил. Киру он отдал его вечером, у изб, когда вокруг было тихо.       — Я не знаю зачем, — сказал Серёжа сразу, быстро, будто боялся передумать. — Но… вот тебе подарок. Кир взял украшение и замер. Давление в висках ослабло. Не исчезло, но ушло вглубь, будто его отодвинули в сторону. Он медленно выдохнул, только теперь понимая, как давно он не дышал полной грудью.       — Серёж… — начал Кир.       — Просто носи, — перебил тот.       С того дня Кир начал замечать странное. Голова на территории церкви больше не кружилась так сильно. А когда становилось тяжело, создавалось ощущение, что красный камень светился, будто принимал удар на себя.       Когда Кир начал носить амулет постоянно, он сперва воспринимал его как оберег тяжёлый, но тёплый. Однако со временем появилось другое ощущение. Иногда ему казалось, что украшение реагирует.       Не всегда на церковь, а на моменты, когда сердце билось чаще, когда мысли путались. Тогда камень будто темнел, углублялся. Он не говорил об этом Серёже сразу, списывая на усталость, на воображение. Но однажды поймал себя на странной мысли: ему казалось, что амулет следит за тем, что происходит с ним.       — Он странный, — сказал Серёжа как-то, глядя на амулет у Кира на груди. — Будто… не такой, как раньше.       — Может, кажется, — Кир пожал плечами.       Но вечером, оставшись один, он всё же снял амулет и положил на стол, долго рассматривая его. Глаз на украшении был обычным, неподвижным. Кир выдохнул и только тогда понял, что всё это время ждал, что глаз двинется. Он быстро убрал амулет обратно под рубаху. С ним было легче и от этой мысли стало не по себе. Прошёл почти год с того дня, как амулет появился у Кира. Однажды, в прохладный летний день, когда они убирали двор, Кир нечаянно задел бочку со святой водой. Она опрокинулась и холодные капли хлынули на его рубаху, ворот и плечи, ещё и поцарапался об бочку.       — Кир! — вскрикнул Серёжа и шагнул вперёд. Но Кир дернулся и сам закричал — так, что вода разбрызгивалась вокруг.       Серёжа инстинктивно прикрыл ему рот рукой, чтоб тот не кричал. Но Киру даже не было больно, только холодно. Он отодвинул ладонь Серёжи и уронил взгляд вниз. Амулет на груди изменился: красная капля, которая обычно сияла, стала тусклой, почти серой. Серёжа, сидя на коленях у головы Кира, замер.       — Посмотри, — тихо сказал Серёжа, тыча на камень, — Он серый.       Кир ладонью коснулся амулета, чувствуя как в груди что-то тяжелеет, давит, но боль не пронизывает насквозь.       — Он… впитал в себя, — сказал Кир, осторожно, почти шёпотом. — А ещё кожу щипать начинает.       — Значит нужно думать, как спасать его. — Сережа гладил мокрый от воды амулет на груди Кира и думал, как бы это сделать.       — Мы можем… — начал Серёжа, но потом замолчал. Видимо передумал — Нам нужно будет искать способ… чтобы он не стал серым совсем.       Вечером они снова сидели на качелях за избами. Лето тянуло прохладным по вечерам воздухом, где‑то стрекотали насекомые и двор постепенно пустел. Кир молча вертел амулет в пальцах, теперь уже внимательнее рассматривая его.       — Он опять стал серым, — тихо сказал он. Серёжа наклонился ближе, прищурился.       — Да, но не весь. Значит ещё держится. Они долго молчали. Качели скрипели в такт их мыслям.       — Серёж… — Кир говорил осторожно, будто прогоняя слова в голове по несколько раз. — А если ему нужно… не только впитывать?       — В смысле? — Серёжа перевел взгляд с травы на Кира.       — Ну… если он забирает боль. Может, ему что‑то надо взамен. Серёжа сразу напрягся.       — Ты же не собираешься…кровью платить?       — Нет, — быстро перебил Кир. — Не так. Просто… чуть‑чуть.       Он посмотрел на свои руки. Потом на амулет. И прежде чем Серёжа успел что‑то сказать, Кир сделал резкое, неловкое движение по металлическому выступу на качеле. Он тихо втянул воздух сквозь зубы.       — Кир! — Серёжа тут же схватил его за руку.       На подушечке пальца выступила кровь, совсем немного. Кир сам удивлённо смотрел, будто не ожидал, что так получится. Амулет в другой руке все так же был серым. Красная капля приобрела прежний вид, когда Кир прикоснулся окровавленным пальцем к камню.       — Ты… — Серёжа смотрел то на палец, то на амулет. — Давай чем-то обработаем?       — Давай, — ответил Кир и перевел свои черные глаза на Серёжу. — Но не больно. Совсем.       — Так больше не делай. Понял? Они ещё долго сидели молча, никто не хотел куда-либо идти теперь. Амулет медленно возвращал свой цвет, а летний вечер вокруг них казался ненастоящим.