firefly

"Почему?"   Украшенная лепниной церковная сень защищена толстыми стеклами. Они едва пропустят звук, зато отлично проводят свет. Именно поэтому на каменных плитах базилики мерцают яркие цветные пятна.  Именно поэтому светится ангельское сердце.  "Почему снова?"  "Ты ждешь от них другого? Просто потому, что они немного иначе выглядят?"  Ангел отворачивается — то ли от незримого присутствия, то ли от собственного ответа на этот вопрос. Крылья, теперь свободные от проводов и игл, все еще слишком слабы. Перья, прежде белоснежно-белые, теперь почти прозрачные на просвет.  Его сердце пульсирует, как маяк, преломляясь о вычурные витражи.  "Им страшно."  "Им ненавистна мысль о том, что кто-то на земле, кроме них, может быть наместником Бога."  Его услышали, его послушали, к нему пришли. Новые люди называли себя служителями Господа, единственными и верными. И само то, что им удалось вызволить его из Вавилона, казалось Господним промыслом.  "Они услышат."  Сердце ангела излучает теплый желтый свет.  "Они заговорят, но не станут слушать."  Незримый собеседник замолкает, как только за стеной начинают петь молебную песнь. Уриил обхватывает себя руками, более не зафиксированными тросами — но все равно не может почувствовать ни собственной кожи, ни собственных пальцев. Новые люди, хоть и освободили его из двигателя, не смогли снять сковывающий движения каркас.  "Или не захотели."  Затаившаяся в глубине алтаря темнота оставляет последнюю насмешку, прежде чем утихнуть.  "Несчастный заблудший свет. Они, обещая свободу, всего лишь украсили твою клетку." * * * — Он же еще совсем ребенок! Он… разве он заслужил это, святой отец?! Он должен был жить. Он — мое дитя. Я отдам свою жизнь, лишь бы увидеть его снова. Сень отгорожена от алтаря толстым стеклом. Алтарь скрыт за древним иконостасом. Человеческие голоса не должны быть слышны ему. Но он слышит. Потому что не слезами, но душой плачет человек за стеной. Он чувствует, как горло человека саднит от рыданий и как болят воспаленные глаза. Так, словно это его слезы. Словно его разрывает боль от невосполнимой утраты. — Если дитя твое без греха, то воздастся ему за веру твою, дочь моя. Веру, душу — все, что угодно. Этот человек пожертвует всем ради дитя своего. — Молю вас… — Моли Господа, дочь моя. И Он, возможно, ниспошлет тебе чудо. Створки алтарных ворот приоткрылись, и священник, смутно напоминающий внешне главу Вавилонской башни, затолкнул в помещение тележку с чем-то большим, покрытым темным покрывалом. Не нужно смотреть, чтобы понять, что под ним. — Это дитя погибло не по своей воле, вестник Господень. Он очень хотел жить. Как можно оставить две души в слезах? Он не должен был умирать. Она не должна была терять то единственное, ради чего живет. Тело вынимают из гроба и бережно кладут на постамент перед стеклом. Из новой клетки все так же невозможно выбраться — люди говорят, что так защищают его — но через имеющееся окошко можно протянуть руку к бледному, угловатому телу. Коснуться неподвижного лица, приподнять сомкнутые веки. Пойдешь ли ты за моим голосом, дитя? Вернешься ли к тем, кто тебя ждет? “Они все так же жаждут от тебя лишь собственной выгоды. Чудес, которые можно получить просто так.” Слеза падает на ажурный каркас, скрывающий следы от игл и проводов. “Они верят.” И, когда мальчик садится на постаменте и открывает свои необычно-светлые глаза, сердце Уриила светится кроваво-красным. * * *  Иногда ему видится небо и свет, и слышится прекрасное пение в этих снах. Сияющая фигура ласково зовет за собой. На душе так спокойно и так легко. А потом он просыпается. Мать сказала ему, что произошло настоящее чудо — он считался мертвым почти сутки, но чудесным образом вернулся с того света. Никто не рассказывал в подробностях, как это вообще оказалось возможным. И эта неизвестность, эта пустота на месте воспоминаний разъедала, как кислота. На него странно косились на улице. О нем перешептывались за спиной. Кто-то даже пытался пошутить о “воскрешении зомби” в лицо — но тут же по лицу и получил. Но, наверное, можно было понять такую реакцию. Люди боятся умирать, и потому проще не задумываться, что происходит на том свете. Хотя там, кажется, очень красиво. Очень светло. Очень уютно.  Было бы хорошо всем там оказаться. Иногда, правда, ему чудилось что-то совершенно противоположное. Темнота, запах крови и горелых проводов. Пронизывающая, как от тысячи игл, боль. Хотелось кричать, хотелось звать на помощь в такие моменты — но язык не слушался, и мысли спутывались в невнятный комок. А потом он приходил в себя и едва расцеплял сжавшиеся в кулаки руки. Это произошло случайно — как, наверное, многие катастрофические вещи. Он просто занимался своими делами, пока в соседней комнате шло какое-то ток-шоу. “Вы пошли на сотрудничество с Ватиканом, доктор Эрнстманн. Признаться, такого шага от вас не ожидал никто.” “Я предпочитаю эффективное распоряжение имеющимися ресурсами, Барри. Если что-то не нужно мне, но пригодится другому — я без особых трудностей этим поделюсь.” Тошнота подкатила к горлу чуть ли не моментально. Кровь прилила голове, пульс почти эхом отдавался в висках. Этот самоуверенный голос показался слишком знакомым. Слишком отторгающим.  Он должен был увидеть, чей это голос. “Но все же, передать им ангела? Весьма самоуверенный шаг для изобретателя Ангельского двигателя!” Собеседник ведущего засмеялся, пока юноша сверлил взглядом небольшой экран. Он видел его. Он слышал его. Он точно знал его. Но откуда? “Этот ангел мне более не требуется. Двигатель сможет работать и без него. Так что, если святым отцам так хочется поиграться с тем, что они получили… “ Ангел. Светлая фигура из его снов предстала теперь перед ним в другом свете. Исколотый. Привязанный. Замученный. Страдающий.  Вынужденный сидеть, как птица в клетке. Из-за человека, который сейчас так самоуверенно скалился в камеру. “... пусть играются. Что с них взять.” Грешен. Недостоин так говорить. Недостоин так мыслить. Он может только страдать за то, что сделал. Он должен страдать. Юноша натянул первую попавшуюся на вешалке куртку и выбежал на улицу, ведомый не ясным сознанием, а чем-то другим, более глубинным, более всеобъемлющим. Он шел, чтобы исправить то, что сотворил грешник. Ибо ему, как праведнику, для этого и дали второй шанс прожить жизнь. Господь грядет.