Тыква на Апокриес

      Когда последний листик упал на шершавую колкую траву, в кучу своих мертвых собратьев, и белесый туман призраком заскользил по земле, две женщины с грязными от тыквенной крови руками вырезали глаза на безликом оранжевом брюхе. У одной собственные глаза были обведены углем, у другой в волосах лежали веточки, листья и рябиновые ягоды. С ладоней на запястья стекал им сок, ножи — резали тыкву, порой с сухим хрустом, порой с мокрыми чавканьем, после которого в глаза летело немного рыжины. На стол падало мягкое волокнистое содержимое с семечками. Пахло тыквой, да так сильно, что из приятного этот запах стал почти невыносимым.       — Клянусь, — Габриэль поплотнее закуталась в плед. — Если это не будет последняя тыква, я вышвырну тебя из своего дома.       — Нашего дома, — заметила Зена, дипломатично ничего не ответив на пустые угрозы. Она вонзила нож ниже треугольного глаза, где пока не горел свет, и повела лезвие вниз, дабы вырезать первый клык. Прошел он без труда, видимо, кое-где плотная тыквенная шкура все же начала гнить, поэтому Зена порадовалась, что они и поздно купили тыквы, и поздно принялись за украшательства — вони не будет. — Тем более, завтра, когда придут гости, у всех будет один вопрос, куда же ты дела Зену? Поэтому, даже если ты выселишь меня, или запрешь в каком-нибудь подвале, выйти мне придется.       Габриэль взглянула на потолок с надеждой, будто боги смотрели на них сквозь крышу и сочувствовали несчастью сказительницы. Вычерпнула ложкой ещё немного содержимого тыквы и бросила в деревянное ведро. Зена, удовлетворенная тем, что уделала её, ухмыльнулась.       — Знаешь, ты мятежна, как Тимофей Милетский, — заметила она.       — Тот гениальный безумец, который придумал увеличить число струн на кифаре? — Габриэль изогнула бровь. Если бы Зена не знала её, она сочла бы это признаком неуважения к одному из величайших певцов и поэтов Греции, однако нет же. Во взгляде Габриэль царила едва ли не божественная любовь. — Не знала, что ты интересуешься искусством.       — Это из-за тебя, — призналась Зена. — Так вот, его же потом вышвырнули из Спарты за эти струны. Пожалел ли он? Ни разу. Но он мятежник, и мне очень это в нём нравится. Как и в тебе, моя голубушка, — тут её губы искривила ироничная улыбка, особенное когда Габриэль стиснула зубы.       — Не называй меня так, пожалуйста, — попросила сказительница, грозно посмотрев на неё. — Иначе укушу, и, клянусь, прямо за…       Зена вырезала уже второй клык, неровный, зигзагообразный. Он был бы поровнее, если бы Габриэль не смешила её. Скоро и скалящаяся улыбка, и пустые глаза засверкают желтым светом свечей, и женщины расставят их вокруг дома, ожидая прихода гостей — старых-старых друзей, с которыми они, кажется, что лет не виделись. Зена надеялась, придут все или почти все, и каждый оценит их кривые тыковки, их наряды, их угощения. В печи как раз доходили пирожные, на плите медленно булькала карамель для яблок, потом, отмыв сковороду от пригоревшего черного сахара, Зена возьмется за фирменное блюдо матери, картошку с сыром и овощами. И все будет готово…       К празднику осени.       — Как думаешь, в каком часу они придут? — когда Габриэль и Зена закончили со всеми приготовлениями, то таскали тяжелые тыквы да грозди ягод по всему дому, украшая убранство к Апокриесу. Маленькие тыквы, ветки, листья, шишки и ягоды — по дому, тыквы побольше — наружу, ко входу, где ждали, когда их зажгут, масляные фонари. Вопрос задала Габриэль. Но она знала ответ. Это стало своего рода традицией — встречать их ровно в полночь, с тридцать первого октября по первое ноября, когда лето окончательно отступает, и по охлажденным и омытым дождями тропам зима делает первые шаги.       Зена выставила громадную улыбающуюся, как дьявол, тыкву, покрытую парой бородавок, от спички зажгла в ней свечу, закрыла отрезанной ранее шапочкой со стеблем, уставилась перед собой. Глаза и рот тыквы засветились, подобно налитой бледным желтым огнём луне, и желтизна эта разлилась по усыпанной листьями земле, упала на общими усилиями выстроенный деревянный забор. Стремительно холодало и темнело. Мрачнело небо, облака превращались в черный дым, плывущий по небесам стаей ворон. Солнце неуклюже и как-то несчастно закатывалось за горизонт, прекрасно зная, что скоро наступит время умерших. Время, когда живые должны почтить память о них.       — Как госпожа Смерть отпустит, — Зена обняла Габриэль, прижав её к себе, и они юркнули в дом до того, как покрылись мурашками.