Осень

      Офис издательского дома был ярким и шумным, но с приходом сентября его атмосфера неизбежно сгущалась, будто отражая за окном серое, бесконечно унылое небо. Дождь то принимался назойливо барабанить по стеклам, то затихал, оставляя после себя грязные разводы и ощущение промозглой сырости. Это было время года, которое Чон Уён ненавидел всей душой. Нет, не ненавидел — это слово требовало слишком много энергии. Он презирал осень. Вся его солнечная натура, созданная для лета, ярких красок и легкой одежды, бунтовала против этой слякости. И если бы его спросили, он бы ни за что не признался, но часть этого раздражения была отголоском его собственной глупой, нежеланной реакции на одного конкретного человека, чье существование казалось неразрывно связанным с этим проклятым сезоном.       И его характер в эти месяцы становился точным отражением погоды за окном: колючим, промозглым и непредсказуемым. В офисе его прозвали «осенним извергом», и низшие сотрудники из отдела маркетинга, которым он руководил, буквально трепетали при его приближении. Сегодняшнее утро выдалось особенно паршивым: пока Уён добирался до работы, его обрызгал автобус, порыв ветра вывернул зонт наизнанку, а в метро была такая духота, что его изначально идеально уложенные волосы теперь слегка вились от влажности. Омега вошел в опенспейс, источая настолько ледяную ауру, что даже самые разговорчивые сотрудники мгновенно уткнулись в свои мониторы.       Чхве Сан, глава отдела редактирования, наблюдал за этим издалека. Их отделы находились на одном этаже, но в разных крыльях здания, разделенные длинным коридором с конференц-залами. Его сердце, как всегда, сделало тревожный скачок, когда он мельком увидел его силуэт в коридоре. Он был тайно, глупо и безнадежно влюблен в него уже больше года. Уён в гневе был столь же ослепителен, как и в радости — его глаза метали молнии, а язвительные замечания, которые он раздавал направо и налево, были отточены как бритва.       Сан был его полной противоположностью. Спокойный, уравновешенный, с мягкой улыбкой, он казался олицетворением стабильности. И его запах, вот в чем заключалась главная ирония, феромоны Сана пахли осенью. Не той мерзкой, слякотной, что бесила Уёна, а той, что воспевают поэты: аромат влажной земли после первого дождя, теплой древесины и опавшей листвы, слегка тронутой дымком. Это был сложный, глубокий и безумно притягательный для большинства омег запах. Но только не для Уёна. Для Уёна это был навязчивый, дразнящий аромат, который сводил его с ума именно потому, что он, против своей воли, находил его притягательным, и эта вынужденная реакция тела злила его еще сильнее.       До Сана уже дошли слухи из отдела маркетинга: сегодня омега устроил разнос бедной стажерке за «слишком жизнерадостный» слайд в презентации и чуть не разорвал на части старшего менеджера за опечатку в отчете, которую тот допустил, потому что замерзшие пальцы плохо слушались. Причина была проста: на улице было ветрено и шел противный моросящий дождь. Сан вздохнул. Он не мог больше этого терпеть. Кто-то должен был вмешаться.       Кабинет Уёна представлял собой стеклянную коробку с матовыми перегородками по пояс, где каждый мог видеть, как он работает, или, как сейчас, сжимает виски пальцами, уставившись в монитор с выражением лица, способным испепелить его на месте. Сан постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Воздух внутри был прохладным, кондиционер работал на полную мощность, будто пытаясь выморозить из помещения малейший намек на внешнюю осень.       — Уён, можно тебя на минуту? — начал альфа, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально.       Уён медленно поднял на него взгляд.       — Если это о ежеквартальном отчете, я его еще не смотрел. Занят.       — Нет, не об отчете, — Сан сделал шаг вперед, и его запах — тот самый, осенний, — нежно, но настойчиво наполнил пространство кабинета. — Я слышал, у тебя сегодня в отделе… напряженная атмосфера.       — Атмосфера? — Уён язвительно усмехнулся. — У меня в отделе прекрасная атмосфера, Сан. Я ее лично очистил от всякого непотребства в виде безответственности и непрофессионализма. Или у отдела редактирования появились претензии к методам управления маркетингом?       — Претензии к методам — нет. К тону — возможно. Люди боятся подойти к тебе, Уён.       — О, какая потеря, — проворчал Уён, отворачиваясь к окну, где по стеклу струились капли дождя. — Может, им стоит меньше бояться и больше работать? Или ты хочешь прочитать мне лекцию о лидерстве? — последнее слово прозвучало как оскорбление.       Сан почувствовал, как закипает. Он пытался быть дипломатом, но Уён выводил его из себя с профессиональной легкостью.       — Я хочу сказать, что твое личное… неприятие этого времени года, не должно сказываться на команде.       Уён резко повернулся. Его феромоны, обычно пахнущие спелым персиком и летним бризом, сейчас отдавали уксусной кислотой.       — Мое «личное неприятие», как ты это назвал, никак не связано с их некомпетентностью. А теперь, если твоя забота исчерпана, у меня работа. Иди и редактируй свои запятые, Сан. И закрой дверь с той стороны.       Сан постоял секунду, сжимая кулаки. Он видел напряжение в плечах Уёна, то, как он стиснул зубы. Это была не просто язвительность, это была настоящая, физическая агрессия, вызванная чистым, нескрываемым раздражением.       — Ты просто невыносим, — тихо сказал Сан, уже не сдерживаясь.       Уён встал, опершись руками о стол. Его лицо было искажено гримасой гнева.       — А ты — назойлив. Так что будь добр, засунь свои советы сам знаешь куда и выметайся из моего кабинета.       Слова повисли в воздухе, острые и обжигающие. И тут в Сане что-то щелкнуло. Если мягкость не работает, значит, нужно говорить на его языке.       Вместо того чтобы развернуться и уйти, альфа сделал быстрый шаг вперед, загородив собой выход. Его осенние феромоны, обычно такие спокойные, вдруг сконцентрировались, стали тяжелыми, властными. Пахло грозой, надвигающейся на лес. Он наклонился к самому лицу Уёна, нарушая все границы личного пространства.       — Знаешь что, Уён? — прошептал он низким, грудным голосом, в котором зазвучали непривычные для него стальные нотки. — Сдается мне, что твоя проблема далеко не в осени. Твоя проблема в том, что ты влюблён в меня. И ты ненавидишь себя за это, особенно осенью, когда мой запах напоминает тебе об этом каждую секунду.       Уён попытался оттолкнуть его, но Сан был быстрее. Он схватил его за обе руки, заломил за спину и прижал к стеклянной стене кабинета. Холодное стекло обожгло спину через тонкую ткань рубашки.       — Отстань, Сан, я не шучу!       — Я тоже, — он наклонился так близко, что его губы почти касались уха Уёна. Его феромоны окутали омегу плотным, душным одеялом. — Ты тратишь столько энергии на ненависть… Интересно, на что ты ее потратишь, если направить в другое русло?       Его губы опустились на шею Уёна, прикоснувшись к чувствительной железе, властным, обжигающим поцелуем. Уён вскрикнул, но его тело выгнулось навстречу, предательски отвечая на прикосновение. Волна сладостной слабости прокатилась по нему, и он прошептал:       — Черт…       — Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу? Эта злость, она ведь не только из-за дождя, да? — альфа отпустил его руки и схватил за бедра, прижимая его еще сильнее к стеклу, к себе. Он терся о него, позволяя Уёну почувствовать всю силу своего возбуждения. — Она из-за того, что мой запах сводит тебя с ума, и тебе это нравится.       Он отпустил его так же внезапно, как и схватил. Уён, дрожа всем телом, едва удержался на ногах. Его губы были приоткрыты, рубашка помята, а на шее, там где только что были его губы, краснела еще едва заметная метка.       — Подумай об этом, — бросил Сан через плечо, уже направляясь к выходу.

***

      Эффект был мгновенным и разрушительным. Если до этого Уён был «извергом», то на следующий день он стал настоящим стихийным бедствием. Он кошмарил всех без разбора, его язвительность достигла невиданных высот. Но те, кто наблюдал повнимательнее, могли заметить, что его взгляд теперь постоянно блуждал в сторону длинного коридора, ведущего в другое крыло. Он ловил запах Сана — этот навязчивый, противный, сводящий с ума запах осени — и сжимал кулаки, пытаясь заглушить вспыхивающее внутри странное, тягучее желание. Все его злость и раздражение имели один корень — невысказанные чувства, которые он так яростно отрицал даже перед самим собой.       Сан вел себя как ни в чем не бывало. Он улыбался, работал, проводил планерки. Но иногда их взгляды встречались случайно — у кофейного аппарата или в коридоре.       Мысль о том, что Сан может быть прав, что под этой маской раздражения скрывается не ненависть, а нечто совершенно иное, сводила Уёна с ума. Сан уже вывел его на чистую воду, назвав его чувства вслух, и теперь оставалось только одно — признаться в этом самому. Или сойти с ума. Он не мог спать. Он не мог есть. Он видел эти темные глаза и чувствовал призрак прикосновения на своей шее.       Это не могло длиться вечно. Взрыв был неизбежен.       Он случился поздно вечером, когда все сотрудники уже разошлись. Уён засиделся над отчетом, пытаясь загнать в цифры свое бешенство. В офисе было тихо, горел только свет в его кабинете и коридоре.       Уён встал из-за стола, его движения были механическими. Ноги сами понесли его по пустому коридору, будто он был марионеткой в руках собственных подавленных эмоций. Он не думал, куда идет — его тело знало путь без указаний разума. Запах осени — тот самый, теплый, древесный и дразнящий, — становился все сильнее с каждым шагом. Он остановился перед знакомой дверью, рука сама потянулась к ручке, прежде чем он успел передумать. Он не стал стучать, просто вошел внутрь. Сан сидел за компьютером. Увидев его, он не удивился. Альфа просто откинулся на спинку кресла, его взгляд был темным и знающим.       — Ну? — произнес он. — Сдаешься?       Уён ничего не сказал. Он подошел к столу, сгреб с него все бумаги одним взмахом руки, и они бесшумно упали на пол. Затем он взобрался на стол, расселся на нем перед сидящим Саном, его глаза горели вызовом и отчаянием.       — Ты прав, доволен? — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли прежней язвительности, только усталое признание. — Ты прав насчет всего. Насчет моих чувств. Так что делай уже что должен и побыстрее.       Альфа медленно поднялся. Его движения были полны хищной грации. Он встал между расставленных ног Уёна, его руки легли на холодную столешницу по бокам от его бедер, замыкая омегу в ловушку.       — Нет, — тихо сказал Сан. — Не побыстрее. Ты заставил меня ждать слишком долго — теперь ты подождешь.       Он наклонился, и его губы нашли губы Уёна с властным требованием, словно долгое ожидание истощило весь запас терпения. Его язык грубо скользнул между губ омеги, встречая такой же яростный отклик. Уён ответил с той же яростью, его пальцы вцепились в его плечи, цепляясь за пиджак, как утопающий за соломинку. Сладкий запах Уёна, что сводил альфу с ума все эти дни, взметнулся горячей волной, но тут же был сбит, поглощён, перемешан с его собственным — бурей опавшей листвы, дымом и влажной землёй после дождя.       Когда Сан наконец оторвался, его дыхание вырвалось горячим и прерывистым в прохладный от кондиционера воздух кабинета. Альфа отстранился, лишь на сантиметр, так что их лбы соприкоснулись, а взгляды, затуманенные желанием, встретились в немом вопросе, повисшем в звенящей тишине между гудением системного блока и отдаленным гулом города за стеклом. Тонкая, блестящая ниточка слюны все еще соединяла их распухшие губы, порывисто оборвавшись лишь когда Сан сделал очередной прерывистый вдох.       Он снова приник к его губам, на этот раз с еще более глубоким, уже знакомым жаром, будто тело отказывалось мириться даже с секундной разлукой. Его губы, влажные и обжигающие, оторвались ото рта Уёна и проскользнули вниз, оставляя по пути горячий влажный след. Они обогнали угол дрожащей челюсти, коснулись пульсирующей вены на шее, и, наконец, с безжалостной медлительностью впились в нежную кожу у основания шеи. Горячее дыхание Сана обжигало мокрую кожу, а его зубы сдерживающейся силой сжимались на мышце, заставляя Уёна резко вдохнуть и вцепиться в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать еще ближе. Сдавленный стон сорвался с губ Уёна, когда язык альфы провел по тому месту, грубо нарушая стерильную тишину кабинета.       Он провел рукой по внутренней стороне его бедра, и Уён со стоном откинул голову назад, когда пальцы Сана наткнулись на влажное пятно, проступившее сквозь ткань брюк.       — Все еще ненавидишь? — насмешливо прошептал альфа, растирая смазку пальцами, впитывая ее пряный, сладковатый аромат, смешанный с его собственным.       — Заткнись, — простонал Уён, его лицо пылало от стыда и возбуждения, но его бедра, предательски, сами собой приподнялись навстречу наглому прикосновению, ища большего давления, большего трения.       Сан грубо, одним резким движением расстегнул его брюки и стащил их вниз вместе с нижним бельем. Прохладный воздух кондиционера обжег разгоряченную кожу, и Уён вздрогнул, чувствуя, как по его внутренней поверхности бедер стекает новая волна смазки. Пальцы Сана без лишних прелюдий вошли в него — один, потом почти сразу второй. Они скользили пугающе легко, благодаря обильной смазке, растягивая, заполняя его изнутри. Уён громко, почти рыдая, простонал, его пальцы впились в полированную поверхность столешницы. Он прогнулся, его тело выгнулось в дугу, полностью открываясь альфе.       — Да… вот так, — прохрипел Сан, наблюдая, как его пальцы исчезают в податливом теле омеги. Он наклонился, чтобы снова завладеть его ртом в пошлом, влажном поцелуе, заглушая его стоны. Его вторая рука сжала возбужденный, истекающий эякулятом член Уёна, ладонь грубо скользнула от основания к головке, и это безжалостное движение заставило омегу забиться в конвульсиях. Его внутренние мышцы судорожно сжались вокруг пальцев Сана, а по животу размазалась горячая струйка семени.       Сан освободил свой член, твердый и тяжелый, и на мгновение прижался им к влажному входу Уёна, смазывая его его же собственной влагой. Затем, одним толчком, он вошел в него. Уён взвыл, его спину выгнуло дугой. Легкая боль от растяжения смешалась с невыносимым наслаждением, и он почувствовал, как его мышцы сжимаются вокруг альфы, принимая его.       Он сразу задал жестокий, безжалостный ритм, вгоняя в него себя с почти животной силой. Каждый толчок заставлял массивный стол с грохотом съезжать на несколько сантиметров, а Уёна — подаваться вперед, его предплечья со скрипом скользили по полированной поверхности. Феромоны Сана, тяжелые и доминантные, накрывали омегу с головой, впитывались в кожу, помечая его изнутри и снаружи. Уён чувствовал, как по его внутренностям разливается жар, его собственная смазка обильно выделялась, облегчая трение, делая каждый момент проникновения еще более постыдным и сладостным. Он обвил ногами его спину, притягивая глубже, желая, быть еще ближе.       Его движения стали хаотичными, резкими, окончательно теряя всякий ритм в погоне за оргазмом. Уён почувствовал, как по его спине пробегают мурашки, спазмы в низу живота стали неконтролируемыми. С громким, сдавленным стоном его тело затряслось в мощнейшем оргазме, волны удовольствия выжигали все мысли, оставляя только ощущение Сана и его запаха. Его собственное семя горячими полосами выплеснулось на его живот и грудь.       В последний момент, почувствовав нарастающую волну, Сан с глухим стоном выскользнул из него, и горячее семя полоснуло по внутренней стороне бедра Уёна, обжигая кожу. Он оставался рядом еще несколько мгновений, тяжело дыша, его лицо было прижато к шее омеги. Прерывистое дыхание Сана обжигало кожу, когда он с жадностью, почти животной одержимостью, вдыхал его запах. А Уён, всё ещё дрожа от остаточных судорог, обнимал его за широкие плечи, его пальцы беспомощно и почти нежно скользили по мокрой от пота спине, ощущая под ладонью напряжение мышц. Воздух в кабинете гудел от их прерывистых вздохов, а между ними повисла липкая, постыдная и сладостная пустота.       Тишину, густую и липкую, как мед, первым нарушил Сан. Его голос был хриплым, просквоженный усталостью.       — Твое предложение насчет того, чтобы засунуть свой совет... — он сделал небольшую паузу, давая Уёну время вспомнить их недавний, язвительный разговор.       — Да? — выдохнул Уён, не открывая глаз. Все его тело ныло сладкой, приятной болью, словно после долгой тренировки. Мышцы были расслаблены, а разум — пуст и безмятежен.       — Оно устарело.       Сан тихо рассмеялся — низкий, довольный звук, который вибрировал в его груди, все еще прижатой к груди омеги. Он наклонился, и его губы, все еще распухшие от поцелуев, коснулись губ Уёна в легком, почти нежном поцелуе.       — Знаю.       Уён наконец открыл глаза. Его тело отзывалось ноющей слабостью, на шее, в том месте, где застревало дыхание Сана, пылали невидимые следы, а глубоко внутри все еще теплилась приятная, влажная тяжесть. Он перевел взгляд на окно, на заоконную тьму, на длинные размазанные полосы фонарей в мокром асфальте. Дождь, ненадолго прекратившийся, снова принялся накрапывать, заставляя стекла плакать.       — Все еще ненавижу осень, — пробормотал он беззлобно, почти машинально, констатируя факт.       Сан, уже стоя на ногах и поправляя мятую рубашку, лишь ухмыльнулся. В его глазах вспыхнула знакомая, хищная искорка.       — А я знаю способ это исправить.       И, к своему собственному удивлению, Уён понял, что это его больше не раздражает. Возможно, осень и была отстойным временем года. Но теперь у него был свой личный, очень эффективный способ с ней справляться.