Монстр под кожурой.

      Треск, треск, треск.       Люминесцентные лампы беспрерывно гудели над головой, и это досаждало куда сильнее обычного. С каждой прошедшей секундой громкость раздающегося вокруг гула возрастала с космической скоростью, будто в геометрической прогрессии, и делалось только хуже. Хотя ту же минуту назад он наивно думал, что сейчас так плохо, как никогда не было и не будет, но обязательно вот-вот пройдёт, потому что даже самые чудовищные раны со временем затягиваются в келоидные рубцы.       Они не исчезают — просто иногда не болят. Этого же может быть достаточно?       Вот так и звучит токсичный позитив, навязанный окружающими людьми. От него постоянно тошнило, а в последнее время — после удовлетворительной стабильности, прерванной осложнениями, — стало выворачивать до краёв, пустоты в желудке и противного ощущения желчи внутри ротовой полости.       Ты обязательно поправишься.              Треск, треск, треск.       Никите захотелось стать глухим или, как минимум, заболеть прошлогодним острым отитом на неделю-другую, чтобы, типа, не слышать всего этого. Он бы даже не стал от отита лечиться, капать в ушные раковины капли «Отипакс», затыкать уши оторванной ватой и лежать на правом и левом боках поочерёдно, по получасу (по-прежнему утомительно и хуёво), пока непривычно милый Герман обнимает его со спины и скроллит рекомендации ТикТока.       Треск, треск, треск.       Он ведь так и не лечится, потому что не видит в этом лечении смысла.       А Герман продолжает настаивать на своём — на обязательных осмотрах у врача каждую неделю без пропусков («Она самый настоящий специалист в этом деле»), на обязательном приёме лекарственных препаратов из белой специализированный баночки без названия и срока годности утром во время еды и из другой — такой же, но чёрной, — до еды или через час-два после пищи, не менее четырёх раз за сутки с интервалом в четыре часа («Это опиодные анальгетикипо рецепту, тебе помогут»).       Лекарства не помогали. Повторный курс — тоже. Какой по счёту безрезультатный месяц?       Постоянная усталость, боль, бессонные ночи, лихорадка и кашель продолжали неумолимо преследовать. Это могло означать лишь одно.       Разъедание;       расщепление;       раскол.       Оно — уже не страшно; оно уже насильно выкрутило всякие эмоции Никиты до минимального значения и безвозвратно обратило мамину радость и папину гордость не в нечто, а в ничто. Апатичное, вечно уставшее и раздражительное ничто.       Как Герман это ничто теперь вообще терпит? Раньше он был менее терпеливым: любое выяснение отношений неминуемо приводило к расставанию, хотя они через неделю всё равно сходились.       Гудение было невыносимым. Сквозь непрекращающийся треск начал слышаться многоголосый, неразборчивый шёпот. Они явно о чём-то говорили, кем бы они ни были. Никита ощущал их слова на себе самом — вибрациями по коже и под её слоями.       Господи правый, у него точно уже крыша поехала.       — Кит, — подал свой голос Герман; Никите вдруг взбрело в голову, что всё-таки хорошо, когда Герман не затыкается, — ты как?       Кит...       Никите нравилась эта форма его собственного имени. Он позволял так к себе обращаться исключительно Герману; маленькая заслуга для того, кто начал делать это первым, когда их отношения окончательно прояснились.       Если подумать, то они с того самого момента не то что ни разу не брали «паузу», вообще не ссорились. Никита думал о том, что Герман стал к нему обходительнее из-за его попытки свести счёты с жизнью; типа, испугался или что-то такое. Но с того момента прошло около года, и за это время любой нормальный человек сорвался бы, как минимум, единожды.       Никита просто сложный. Он сам себя временами выносить не мог. Как это Герман с присущей ему вспыльчивостью до сих пор держал себя в руках?       — Норм, — Никита втянул голову в плечи — меховая опушка капюшона едва щекотнула скулу — и вытянул ноги на битой плитке больничного коридора. Он вздохнул, зарываясь кончиком носа в дешёвую шёрстку. — Та хуйня никак не выветрится. Воняет и воняет.       — Зато моль подохла.       — Это да.       Никита опустил взгляд на задравшийся рукав чёрной куртки из секонд-хэнда. На его бледном, как смерть, запястье проступали синие вены. Basilica. Медиальная подкожная вена. Герман рассказывал о ней, когда щупал её на запястье Никиты большим пальцем, мягко и бережно водил подушечкой, не задевая подстриженными ногтями, после их первого секса: берёт начало на тыльной венозной сети кисти и бла, бла, бла… Всё болтал и болтал без умолку. Никита никогда не мог дождаться, когда тот уже, наконец, заткнёт свой ёбаный, блять, рот.       А сейчас — отчего-то молчит.       Треск, треск, треск.       Говори-говори-говори.       Но Герман не сказал ни слова.       Собственный взгляд выжигал кожу, покрытую островками бледно-розовой сыпи. Никита видел её — тёмно-вишнёвую кровь, которая интенсивно стекала ручьём по его руке когда-то. Тогда крови было много. Общий душ в общежитии преобразился в какую-то локацию из фильма ужасов для всех, кто осмеливался заглядывать внутрь после отъезда машины скорой помощи. По словам одногруппника, это был полный пиздец.       Для Никиты — всё иначе.       Порезы калились, пока из них выделялась кровь. Никита не смог рассечь холодную и влажную кожу на другой руке, потому что этой рукой нельзя было даже пошевелить. Она в какой-то момент, типа, прекратила ощущаться своей, и показалось, что и так вполне сойдёт. Во рту и на губах — и так постоянно обветренных — было сухо; невыносимо хотелось пить.       Всё вокруг вращалось, а кровь изливалась слишком медленно. Никита взбесился. Он думал о том, что горизонтальнее было бы куда быстрее, и его сердце норовило треснуть ребро. И впервые пожалел, ощутив накатившую на него панику, когда в глазах начало темнеть, а тело стремительно теряло всякие силы.       Никита вспомнил о завёрнутом в тетрадный лист пакетик анаши во втором — его собственном — выдвижном ящике общего комода, долге за первый семестр, сохранённых в особенную папку нюдсах Германа, самом Германе, аккаунте в Стиме с двумястами играми, предстоящем концерте, диагностированной злокачественной опухоли и родителях.       Он пытался подняться для чего-то (сам так и не вспомнил зачем) и свалился, ударился спиной о грязную плитку душевой и снёс плечом душ. Потерял сознание.       Выжил.       Ныне стоял на учёте, взял академический отпуск на два года по состоянию здоровья, заимел неприятным бонусом неровные, бугристые шрамы на руке вдоль из-за множества порезов в одном и том же месте.       Треск, треск, треск.       Гудение стало ещё громче. Шёпот никак не стихал, и они жужжали под ухом, в ухо, в ухе — везде — своим непонятным говором, разобрать который никоим образом не представлялось возможным. Это выводило из себя и подталкивало к настоящему безумию, что грызло и грызло изнутри, без конца и начала, отрывая от внутренних органов по хорошему куску ежесекундно, за раз.       Безумие процветало.       Никита чувствовал это кровоточащим и изнывающим от нестерпимой боли нутром; боль была почти реальной. По черепной коробке ползли глубокие трещины — следом за мнимыми сороконожками, наполняющих его тело вдоль и поперёк.       Тогда в боку резко и безжалостно закололо. Никиту, как и всегда, дёрнуло в сторону, ближе к Герману. Его тело затряслось от новой волны неприятных ощущений.       Ну вот, опять.       — Кит?       Никита на ощупь нашёл его руку и стиснул в своей, крепко и больно. Не так, как хотелось бы, но по-другому он бы не смог. Сейчас, по крайней мере. Холод чужой кожи был родным, привычным, и он мог убивать всех этих блядских тварей внутри.       — Никита, — чётче повторил Герман. — Ты чего?       — Просто… — начал тот, подняв голову к бледному потолку. Перед глазами замелькали мошки. — Не знаю, заебался я уже.       — А говоришь, что тебе норм, — говори, говори, говори, не затыкайся, я не хочу ничего слышать, кроме тебя, — нельзя же так.       — Ну…       Герман склонился к Никите, поднял свободную руку и огладил большим пальцем горячую впалую щёку.       — Совсем исхудал, — спокойно заметил он.       — Твоя знакомая точно профессионал? По-моему, ни хуя не умеет и не знает. Она пиздит, что анализы в порядке, а это не так, я же чувствую. Ты всё деньги тратишь… Нужно было к другому идти или… Хотя толку-то? — Никита ненадолго опустил веки; тьма, в какой он очутился, вызывала истощение. — Всё уже.       — Что всё?       — Просто всё.       — Не говори так.       Никита посмотрел на него и едва сдержал слёзы.       — Это ты не говори ерунды! Опухолевая интоксикация, четвёртая стадия, метастазы… Неужели ты думаешь, что всё нормально будет… при таком? — В глазах помутнело, глазные яблоки омывались солёными каплями, выступившими на нижних веках. — Ты же не еблан… В меде учишься...       — Но прогнозы у тебя же хорошие.       Хорошие прогнозы, как же! Почему Герман позволял себе допускать такие абсурдные мысли? Он же не долбоёб и никогда таким не был.       Взгляд сам по себе метнулся на дверь. Даже сквозь муть перед собой Никита разобрал большие буквы — «ВРАЧ-ОНКОЛОГ-ХИМИОТЕРАПЕВТ». Он ненавидел этот сто четвертый кабинет всем сердцем.       — Бля, ты себя слышишь? Какие нахуй хорошие прогнозы? Мне осталось несколько месяцев, не больше.       — Врач говорит…       — Да эта тупая пизда вообще не…       — Гадецкий? — Из кабинета в коридор выглянула врач, одетая в слепяще белый медицинский халат без единой складки. — Проходите.       Треск, треск, треск.       Никита поджал потрескавшиеся губы, в очередной раз чувствуя их сильную сухость. Поднявшийся с металлического стула Герман помог ему встать, придерживая с невообразимой, нечеловеческой аккуратностью. Когда Никита оказался напротив двери, девушка мягко и по-доброму улыбнулась ему (потянуло блевать из-за искусственности этого жеста) и пропустила внутрь.       Заходить в кабинет, как и всегда, не хотелось.       — Выглядите получше. Как себя чувствуете? — спросила врач, шире открыв дверь.       Никита чуть не послал её на хуй. Сука в халате издевалась над ним! Это вообще этично говорить подобное тому, кто буквально выглядит так, будто через минуту уже сдохнет? Получше выглядите. Как-то не профессионально, а Герман ещё платит бешеные деньги, взяв несколько огромных кредитов.       Никита невзлюбил её с первой встречи; его бросало в дрожь после каждого внимательного, проникающего взгляда. Он никогда не доверял врачам. Особенно таким.       — Гер...       — Всё будет хорошо, — заверил тот в ответ и подтолкнул вперёд. — Иди, иди, я подожду.       Ничего хорошо не будет.       Никита, поддаваясь необъяснимо возникшей тревоге, затормозил, вцепился рукой в плечо Германа и отказался.       — Я плохо себя... чувствую. Давай лучше домой. — Он возненавидел надрывистый тон, с которым прозвучал его хриплый голос.       На лице Германа не отразилось ни единой эмоции. Лампа над его головой загудела ещё громче. Он молча переглянулся с врачом.       А куда подевалось понимание, сочувствие?       Треск, треск, треск.       — Пожалуйста.       — Я сказал, иди, — холодно отрезал Герман с интонацией, не терпящей никаких возражений. — Никита, я подожду.       — Я не хочу.       — Проходите, — подключилась и девушка.       — Я не хочу.       Они его не слышали. Они его не хотели слушать. Они давили.       На Никиту обрушилась резкая слабость; бок снова заболел. Он опёрся дрожащей ладонью в тошнотворную зелёную стену. Его тело горело изнутри. В ушах запищало, и от этого писка барабанные перепонки, как показалось, разорвались.       Горло раздирало от приступа неконтролируемого кашля; что-то начало щекотать стенки внутри.       Никита подставил ладонь к губам и, когда кашель немного стих, опустил руку. Он застыл в ужасе.       Никита не боялся смерти. Он действительно жаждал её. Но это — непонятное чёрное нечто на его кровавой трясущейся ладони — заставило его впервые за долгое время ощутить животный страх. Это оно его убивало.       Оно было живым. Оно, испачканное его кровью, шевелилось и ползало. Оно точно не было раком.       Едва дыша, Никита испуганно посмотрел на Германа. Его лицо оставалось таким же, каким и было, — безучастным, незаинтересованным.       — Это, бля, что... такое нахуй?       — Всё будет хорошо, — прошептал Герман деланно ласково, будто всё действительно было в порядке.       Он говорил так, как не говорил прежде. Его рука с силой сжала Никитино плечо. Герман толкнул его в кабинет, побуждая свалиться на пол больным боком. Никита чуть дух не испустил после падения и снова закашлялся, сжимаясь в позе эмбриона. Он заметил, как та гадость, что вышла из него недавно, ползла рядом. Захотелось её придавить, но сил не было.       — Она появилась намного раньше, чем я рассчитывал.       — Фолиевая кислота способствует развитию... Быть может, из-за слабого организма сосуда срок рождения сместился...       Гудение.       — Она же будет в порядке?       — Да, она хорошо питалась за последний год.       — Сделай всё в лучшем виде.       Шёпот.       — А что делать с сосудом?       — Он не доживёт до конца недели. Сдай его уборщикам, они разберутся.       — Есть шанс дожить до месяца.       — Значит, посмотрим.       Они говорили. Никита не всё понимал, однако ясно осознавал, что говорили о нём. Как о блядском сосуде.       В горле почувствовалось движение. Дверь сто четвёртого кабинета захлопнулась, отрезая Никиту от внешнего мира. Он почувствовал, как что-то мешает ему нормально дышать.       Из его рта наружу ползло длинное чёрное нечто.       Темнота.