Will's Betrayal

«Как ты себя чувствуешь, Уилл?» Снова тот же вопрос — и снова без ответа. Не было смысла говорить об этом: этот человек не был Ганнибалом. Алана пыталась, но Уилл оставался сложным пациентом. Он отказывался рассказывать о своих внутренних терзаниях, и даже если бы захотел, шрам внизу живота постоянно напоминал ему об этом. Напоминанием о том, что могло бы быть. Напоминанием о чём-то худшем, чем предательство. Отсутствие кошмаров стало обыденным делом. Его жизнь всегда строилась на исключительной чуткости — и это имело последствия. Уилл мог сочувствовать даже тому, кто причинил ему больше всего боли. Он коснулся живота — теперь уже без признаков жизни. Он потерял двух своих детей: Эбигейл и щенка, который так и не увидел внешний мир. И, может быть, это было к лучшему. Может быть, лучше, что он не дал ему возможности увидеть мир таким, какой он есть — жестоким и непокорным во всех его проявлениях. — Уилл, ты должен позволить нам помочь тебе. — Мне не нужна помощь. Мне не нужна помощь. Возможно, ему действительно нужен был кто-то, кто понял бы его до конца и поставил себя на его место. Но этим человеком всегда был Ганнибал Лектер. Никто другой не мог его понять — даже тот, кто отнял у него двоих детей. Уилл понимал это. Предать Ганнибала, почти сдать его и лишить свободы стоило ему двух драгоценных жизней, и он это знал. В своём глубоком мире бреда он рассуждал, что, возможно, Ганнибал поступил бы иначе, но допустил нарциссическую ошибку. Доктор действовал в соответствии со своей природой; ошибка заключалась в том, что Уилл думал, будто сможет его изменить. В какой-то момент они оба изменились. Их отношения перестали быть просто профессиональными: всё стало иным, когда они взаимно отдались друг другу. Прикосновения тел лишь усилили их натуры. Уилл почувствовал, что начал сочувствовать Ганнибалу ещё до того, как понял, кем он является, а Ганнибал ощутил, что нашёл человека, с которым может быть на равных, — того, кто способен разделить его извращённое удовольствие от власти над жизнью и смертью. Они были предназначены друг другу, но Уилл не успел этого осознать. Он решил бороться с желанием быть с ним, даже зная, на что тот способен, — и в итоге двое его детей погибли. Ганнибал не колебался вскрыть Уиллу живот. Он сделал это в присутствии своей приёмной дочери. И, словно этого было мало, перерезал горло Эбигейл почти сразу после того, как забрал у него нерождённого ребёнка. Они оба были детьми Уилла, но не только его: Ганнибал тоже участвовал в их сохранении. Время, проведённое с ними, было коротким — и именно по вине Ганнибала оно закончилось. Именно тогда Уилл осознал, что заслужил наказание за предательство, но это не означало, что он готов смириться с потерей своих детей. — Он точно знал, как тебя вскрыть. Он хотел, чтобы ты выжил. — Но он позволил им умереть. — Я очень сочувствую тебе, Уилл. Я буквально чувствую твою боль. — У нас одинаковые шрамы. Чилтон был последним, кого он хотел видеть. Он, если уж на то пошло, вообще не хотел видеть никого. Он принял потерю своих детей почти с достоинством. То, что человек, который не мог даже зачать ребёнка в его утробе, утверждал, будто разделяет его горе, только подтолкнуло Уилла к решимости — в будущем он должен будет убить его за это. Вопреки мнению окружающих, Уиллу не нужен был ни друг, ни лечение. Ему нужно было найти Ганнибала — и уничтожить всех, кто встанет у него на пути. Вернуться в объятия того, кто забрал у него всё. Его сны во время восстановления в больнице были только о нём. Странно, но он никогда не мечтал о своих детях. Нет, он мечтал быть рядом с этим человеком — и убивать вместе. Романтично и по-своему непредсказуемо. Каждый раз, когда он видел свой шрам, тот напоминал ему о событии, изменившем его жизнь. Оно изменило его как личность, как человека, как существо, способное к сопереживанию. Но больше всего оно напоминало ему о том, насколько незаменимой и уникальной была его связь с Ганнибалом. Уилл больше не был самим собой. За ним постоянно наблюдали специалисты, боявшиеся, что он покончит с собой. Они наивно полагали, что причина — в нём самом, и что энцефалит стал одним из источников его лихорадочного состояния. Они не видели его таким, каким он видел Ганнибала. Уилл, возможно, и мог проникнуть в сознание убийцы, который уничтожил его плоть и кровь, но принять это как своё собственное деяние он был не в силах. Ганнибал не только наказал его — он дал ему повод уважать свою природу. Он всегда считал родительство вечным бременем и формой самоистязания, и потеря обоих детей только подтвердила это. Он не пытался искать способ выжить — он страдал и позволял боли стать частью себя. Каждый раз, когда он думал о том, что всё могло бы быть иначе, он понимал своё предназначение. Ганнибал отнял у него всё, но в то же время дал ему то, за что можно было держаться. Уилл перестал быть самим собой — или, может быть, просто наконец открыл глаза на того, кто всегда скрывался за его очками.