Awful things

      Две. Именно столько фотографий лежит у Димы в отдельной папке, которую он листает туда-обратно, словно пытаясь разглядеть там что-то новое. Глаза почти начинают болеть от наблюдаемых каждый день снимков.       Фотографии, в целом, друг на друга похожи — обе бесят просто до одури, и на обоих есть и Майс, и Эрика. Это, по идее, не должно злить, но всё равно злит.       Даже если закрыть глаза, мозг всё равно как-то сам, по привычке дорисовывает картинки самостоятельно, где Серёжа недвусмысленно трогает и обнимает другую — злоба ощущается во рту привкусом грязи и какой-то странной обиды, хотя на что ему обижаться? На то, на что он сам был согласен?       Кай отрывается от экрана, поднимает глаза на полуголого Майса, лениво курящего в открытое окно. Рассматривает его открытую спину, покрытую чернилами татуировок, а перед глазами сразу всплывает красная помада в том же месте. Как клеймо.       — Чего пялишься? — Серёжа оборачивается, словно чувствует на себе чужой пронзительный взгляд.       Сигарета в его руках медленно тлеет, и дым летит в комнату, быстро впитываясь в хлопок штор.       Дима только мотает головой. Хочет снова занять себя телефоном, но быстро вспоминает, что именно там сейчас открыто, и желание сразу пропадает.       — Почему ты сейчас со мной, а не с ней? — Дима выдает на одном дыхании, особо не контролируя, что говорит. Майс в ответ безразлично пожимает плечами. Как и всегда.       Он снова отворачивается к окну, высматривает что-то вдалеке, немного щуря глаза. И Дима просто терпеливо ждёт, когда он закончит, сидя на краю не заправленной постели и рассматривая татуировки на своих руках.       Всякая дрянь так и лезла в голову, Ицков отмахивался от неё, как мог, и проклинал тот день, когда Эрика появилась. Ему вообще должно быть абсолютно плевать на её существование, но, опять же, ему не было.       От этого появлялась злость и на самого себя.       Кикнадзе была полной противоположностью Ицкова, и парень ловил себя на мысли, что завидует. Завидует, что она может открыто выражать свою любовь в интернете, не боясь, что её осудят и отменят во всех социальных сетях. Не боясь, что она испортит себе репутацию. Не боясь, что все годы, где опыт и слава выстраивались по крупицам, просто разлетятся на куски.       Девушка была красива, это отрицать было совершенно глупо. Характером и скандальностью она была схожа с Дмитриевым, отчего Кай переодически ловил себя на мысли, что так всё и надо.       Что это он является лишним пазлом в красивой картинке, на которую он не имел никакого права. От осознания начинает подташнивать.       Серёжа докуривает как-то слишком быстро, подходит ближе, отрывая Кая от своих мыслей. Его пальцы безошибочно находят острый Димин подбородок, тянут вверх, чтобы было удобнее целовать. Вкус табака вязко расползается на языке, смешивается со слюной, мочащей губы. Целоваться с Майсом действительно приятно, но почему-то ненадолго просыпается здравый смысл.       Дима всё-таки отстраняется:       — У тебя девушка есть.       — А что, ты ревнуешь? — Серёжа смотрит насмешливо, звучит с лёгкой издёвкой. Снова тянется поцеловать, но Кай на это только неодобрительно хмурится.       — Ты ей изменяешь, придурок.       Дима смотрит на друга снизу вверх, пытается найти в его глазах хоть что-то, похожее на сожаление или раскаяние. Не находит, и это почему-то только успокаивает.       — Тебе не похер? — вопрос скорее походит на риторический.       Майс давит ладонью на чужое плечо, вжимает в постель, снова мокро целует, как будто бы боясь, что Кай скажет что-то ещё. А ему и правда хочется сказать ещё парочку слов — о том, какой Серёжа еблан, кажется даже не знающий, что такое совесть.       Но когда слегка прохладные, обласканные уличным ветром руки проскальзывают под Димину футболку, бегло оглаживая слегка выступающие рёбра, все слова, вертящиеся на языке, просто исчезают. Он сам подставляется под незамысловатые ласки, позволяет стянусь с себя майку, чтобы в следующее мгновение ощутить чужие губы где-то под острой ключицей.       Где-то в голове мелькает мысль о том, что этими же руками Серёжа касался и Эрики — так же гладил её, касался мягкой девичьей кожи, доводил до исступления явно не один раз.       Обида неприятно обжигает горло, но вместе с этим в Кае просыпается какая-то гордость. Или наглость. Он прикусывает губу Майса, хватается за его плечи, царапает, продавливает красные ямки ногтями и отметает ту щенячью нежность, которая просыпается в нём при всех их… встречах.       Ицков до сих пор не в курсе, что между ними, но витающая в воздухе договоренность об этом не болтать отдаёт в грудной клетке снова, поэтому с его губ слетают только глухие звуки удовольствия.       Он там, где хочет быть. Подчиняется тому, в чьих руках хотел оказаться хуй-знает-сколько-времени. Жизнь, в принципе, и не так ужасна, какой казалась с каждым просмотром тех ублюдских фотографий, которые уже, казалось, были вырезаны на сетчатке.       Кай тяжело дышит, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Майс сразу же прижимает палец к его губам. Смотрит прямо в глаза, когда почти шепчет:       — Дим, не усложняй, — он бесконечно целует парня везде, докуда только может дотянуться, пока стягивает с него остатки одежды.       И Дима правда старается не усложнять.       Он послушно льнёт к Серёже ближе, плавится под каждым его прикосновением, подставляется под длинные пальцы и острые зубы, оставляющие красные следы где-то на шее.       — Раздвинь ноги, — Дима раздвигает, пока жмурится от очередного укуса в местечке между шеей и плечом. Сейчас он, кажется, готов сделать что угодно, лишь бы услышать одобрение. — Какой умница.       Дима едва ли не мурлычет, прижимается посильнее, смотрит доверчиво, как дворняжка, совсем не отдавая себе отчёта в том, с кем он и чем занимается. Ему было хорошо в моменте, было хорошо, когда он чувствовал, что внимание Серёжи обращено только на него одного. В такие моменты не было никаких девушек, не было в принципе никого, были только они одни и это обволакивающие чувства правильности.       Хотя, по-честному, нихуя в этом правильного не было и быть не могло.       — Шире, малыш, — Ицкова ведёт от ласковых обращений, а Майс это прекрасно знает, и Кай материт того про себя, потому что сукин сын просто доводит его до грани, — Вот так, да. Какой послушный.       Ногами Дима обхватывает талию Серёжи, почти физически чувствует потребность слиться с ним воедино, стать одним целым, будь проклят Глеб Геннадьевич с его тупыми метафорами, но очередная порция мыслей о том, что они друг другу не принадлежат, сбивает весь настрой. Это всё ничего не значит. Так и должно быть.       В комнате жарко и беспросветно душно, а мир Димы сужается до контролирующих пальцах на бёдрах и взгляде, направленном на него. Взгляде, который можно было приравнять к безумию и животному желанию, чего Серёжа сам особо и не скрывал. А это всё, в чём Дима откровенно нуждается — быть нужным, быть желанным, быть чьим-то. Принадлежать.       Дмитриев целует его снова, но поцелуй не нежный, он похож на борьбу, и хныканье Ицкова прямо в губы от пальцев в нём распаляет внутри Серёжи что-то опасное. Он чувствует, что обязательно пожалеет об этом.       — Скажи, чего ты хочешь, — парень дразнится, меняет амплитуду движения своих пальцев, ускоряет темп. Знает, что Диму это бесит.       — Блять, не выебывайся, ты знаешь, — Кай больше похож на измотанного чужими выебонами человека, но его рваные выдохи и расширенные от возбуждения зрачки выдают его истинные желания с потрохами.       — Нихуя не буду делать, пока не ответишь, — и Серёжа действительно останавливается, перестает двигаться совсем. Не обращает внимания на свой неприлично крепко стоящий член. Не обращает внимания на возмущение Димы.       Ему надо установить авторитарность, надо заявить права и власть. Надо показать, что он тут главный, и только он будет решать и контролировать. Лицо Ицкова чуть ли не перекашивает от раздражения.       — Да бля, — Кай выругивается, но держаться он больше не может, — Тебя. Тебя хочу.       — Хороший мальчик, — Серёжа довольно облизывается, не отрывая взгляда от ангельского лица Димы. И взаправду же ангел.       Особенно когда лежит вот так вот — разнежено, послушно, подставляя заласканные губы под новые поцелуи. На его лице видно лишь чистое удовольствие, ни намёка на мысли, часто терзающие его. Именно таким Серёжа и старается запоминать его: тактильного, нежного, как лучи тёплого летнего солнца.       Майс ненадолго отстраняется, чтобы стянуть с себя брендовые джинсы вместе с нижним бельём одной рукой. Второй помочь себе не может — придерживает Димино бедро, словно боясь, что если отпустит, то тот просто исчезнет, как порочное видение.       Глаза Кая — уже немного помутневшие, и оттого лишь более красивые — неотрывно следят за каждым его движением. И сладко закатываются, когда Серёжа наконец толкается внутрь.       Дима прикусывает губу, сдерживая в себе просящийся наружу стон. Он почему-то думает о том, в какой позе Майс обычно трахает Эрику — в такой же, всматриваясь в её глаза, или переворачивает её лицом вниз, чтобы не видеть ни одной её эмоции. Очень бы хотелось, чтобы во второй. Чтобы Майс, доставляя удовольствие ей, вспоминал, как заламывались от каждого толчка Димины брови, как он оставлял бессчётное количество царапин своими короткими ногтями прямо поверх татуировок на Серёжиной спине.       — Бля, стой, — Кай давится стоном, немного дрожит в крепко держащих руках. — Помедленнее…       Майс усмехается. Шепчет лаконичное «нет» прямо на ухо и как назло двигается только быстрее. Его губы бесконечно целуют Димины скулы и подбородок, оставляют слегка влажное прикосновение прямо на кончике носа.       И как же сложно понять, по-настоящему ли вся это нежность, или она — лишь способ добиться его, Димы, внимания. Чтобы он точно остался рядом, даже не думал никуда уходить.       — Тебе нравится? — Серёжа обхватывает пальцами его мокрый член, размазывает небрежными движениями смазку. Дима только прерывисто выдыхает, кивает и снова впивается ногтями в кожу на чужих лопатках. — Хорошие мальчики отвечают словами.       Майс откровенно забавляется. Знает ведь, что мысленно Дима уже где-то далеко, полностью погружён в получаемое удовольствие. Но он всё-таки отвечает хриплым голосом, облизывая пересохшие губы.       — Нравится.       Он прогибается в спине, снова дрожит, пока Серёжа очерчивает пальцами каждый изгиб его тела. Пока скользит внутри, с каждым движением всё сильнее сводя Диму с ума.       В груди теплится желание о том, чтобы этот момент — полностью им принадлежащий — никогда не заканчивался. Чтобы жизнь зациклилась здесь, в этом помещении, на этой кровати, как зависшая видеокассета или какая-нибудь неинтересная компьютерная игра.       Дима тонул в этом ощущении заполненности, которое великодушно предоставлял ему Серёжа, еле сдерживающийся, чтобы не разукрасить шею Ицкова всеми цветами от светло-красного до насыщенного лилового. Об этом говорили его безумные голодные глаза; толчки, с каждым из которых темп превращался в адский.       Майс был собственником до одури, была это дружба или отношения. Ну, или что-то между.       Ицков помнил это после трёхдневного игнора в личных сообщениях, когда Рената выложила фотку с ним к себе в историю. Дима бесился тогда ужасно — почему Серёже можно, а ему нельзя? Он вещь какая-то что ли?        Потом они, конечно, об этом и словом не обмолвились, потому что скучали друг по другу безумно, и кроме пошлых всхлипов стены отеля не слышали ничего. Не хотелось никаких разбирательств, никаких ненужных отношений, природу которых Дима так и не понимал.       Дима не сдерживался и сейчас — его стоны, кажется, были слышны на весь этаж, потому что он прекрасно знал, что Майсу это нравится. Кай будто выслуживался перед ним, чтобы увидеть одобрение в глазах напротив, потому что жизнь без этого теряет все краски и удовольствие. Потому что не хочется разочаровывать.       — Прогнись немного в пояснице, — Серёжа издал что-то больше похожее на шипение, ладонями контролируя тело Кая и надавливая пальцами на бледную кожу. — Вот так, да, умница.        Когда Майс хвалит — это одно. Но когда он хвалит таким безбожно будоражащим голосом, срываясь на хрипотцу — Дима чуть ли не с криком кончает, цепляясь за его спину.       Губы Серёжи дёргаются в подобие ухмылки. Из-за узости Димы он тоже кончает практически сразу же, не вытаскивая. Перед глазами мигают звездочки от нахлынувшего оргазма, и Майс сцеловывает испарину со лба Ицкова, окончательно закапывая его своей напускной нежностью.        Удовольствие по-тихоньку сменяется тяжестью в груди, и Дима не контролирует себя в желаниях, когда кусает Серёжу в плечо. Примерно в то же место, где были поцелуи девушки. Он всасывает кожу почти отчаянно, до синяков, чтобы выразить свои чувства хоть как-то. Языком они не способны оба.       — Ты опять помечаешь меня, как псина, — Серёжа тянет за волосы, заставляя Ицкова посмотреть ему в глаза. — Строчки про то, что ты хочешь быть чьей-то собакой, всё таки про меня были?       — Отвали, — Кай раздражённо сталкивает парня с себя, направляясь в душ.        Серёжа бубнит что-то в ответ, а Дима знает, что, когда он выйдет из ванной от него уже и след простынет. Пусть где-то в глубине души и остаётся хрупкая надежда на то, что в этот раз всё будет по-другому. Что Майс одумается, терпеливо дождётся, чтобы подарить очередную порцию нежностей.       Но нет. Не остаётся ни одежды, ни личных вещей, он даже постельное поправил. Будто ничего и не было никогда. Будто это всё было лишь сном, какой-то отвратной иллюзией, разбившейся вдребезги.        Дима, кажется, уже привык к этому. Только почему каждый раз всё больнее?