Государственник

Глава III: ТРИУМФ И ТРИУМВИРАТ (1917-1918)

Январь 1917 года. Петроград. Столица Империи встретила третий военный год не похоронными маршами, а уверенным гулом заводов и ликующими заголовками газет. «НИКОЛАЙ МУДРЫЙ ВЕДЁТ РОССИЮ К ПОБЕДЕ!», «НАШИ ВОЙСКА – В СЕРДЦЕ ЕВРОПЫ!». Плакаты с суровым, но твёрдым взглядом Государя висели на каждом углу. Вместо очередей за хлебом – очереди в вербовочные пункты. Вместо пораженческих разговоров – споры о том, кто первым войдёт в Берлин. Владислав, стоя у окна своего кабинета в здании МВД, слышал этот гул и чувствовал исходящую от города странную, почти иррациональную энергию. Он создал этого исполина, этого колосса, который теперь одной ногой стоял в Пруссии, а другой – в Карпатах. Но чем громче звучали фанфары победы, тем глубже становилась его собственная тишина. Дверь открылась без стука. Вошёл Столыпин. Он постарел за эти годы, но в его осанке была стальная упругость командира, ведущего свою армию к последнему, решающему штурму. — Греция вступила в войну, — без предисловий сказал он, бросая на стол шифровку. — Король Константин под давлением англичан и вида наших успехов принял мудрое решение. Теперь у турок новая проблема. — Вы правы, Пётр Аркадьевич, — тихо ответил Владислав, не оборачиваясь. — Пока мы бьём Германию, союзники делят шкуру ещё не убитого османского медведя. — Они делят то, что мы им позволяем делить, — жёстко парировал Столыпин. — Без наших дивизий, сковавших лучшие германские корпуса, у них на Западе был бы уже не тупик, а катастрофа. Они нам обязаны. И они нас боятся. Это худшая комбинация. Владислав наконец обернулся. Его лицо было маской усталости. — Они будут саботировать каждый наш шаг на мирной конференции. Англия не потерпит русских в Константинополе. Франция не захочет видеть нас арбитром Европы. — Значит, мы должны быть там первыми и с такой силой, чтобы их мнение стало не более чем шепотом, — Столыпин подошёл к карте. — Австрия разваливается на глазах. Венгры уже не воюют. Через месяц, максимум два, не станет и её. Германия останется в одиночестве. И тогда… тогда мы нанесём последний удар. — Да, согласен. Весеннее наступление уже готово, осталось дождаться благоприятных погодных условий. Если до Берлина наши войска могут и не дойти, то до Будапешта точно дойдут. Только вот венгры уже с осени не слушают австрийский генералитет и бегут с фронта. Они уже видят в Австрии большего врага, чем в нас.

***

Февраль 1917 года. Венгрия. 17 февраля Венгерский парламент в Будапеште, воспользовавшись полным параличом власти в Вене, торжественно провозгласил разрыв унии с Австрией. Через два дня император Карл I, брошенный всеми, бежал из охваченной хаосом столицы. Австро-Венгерская империя, столетие бывшая одним из столпов европейского порядка, перестала существовать. На фронте это выглядело как массовое сложение оружия. Венгерские полки, месяцами не получавшие жалования, выходили из окопов с белыми флагами навстречу русским и польским частям. Они видели в них не врагов, а силу, которая могла остановить хаос и защитить от притязаний румын и сербов. Именно тогда Владислав, изучив донесения разведки о настроениях в Будапеште, пошёл на прямой и рискованный шаг – он убедил Николая II не дробить Венгрию. — Ваше Величество, — говорил он на срочной аудиенции, — сильная, но зависимая от нас Венгрия – это щит против балканской нестабильности и амбиций Германии в будущем. Мы можем получить лояльного сателлита, сохранив ему лицо. Пусть они помнят эту милость. Николай II, чей авторитет после череды блистательных побед достиг невиданных высот, после недолгого раздумья согласился. Были выработаны условия: Венгрия сохраняет Трансильванию и Воеводину, но гарантирует права сербскому и румынскому населению и становится младшим партнёром России. Униженная и благодарная одновременно – идеальный вассал.

***

Весна 1917 года. Германия агонизировала. Блокада душила её города, на фронтах царило уныние. Русские армии, пополненные свежими дивизиями и новейшими тяжелыми танками «Богатырь-1», были готовы к весеннему наступлению, которое должно было стать последним. Но этого не потребовалось. В Берлине начался голодный бунт. Кайзер Вильгельм II, видя, что армия уже не контролирует страну, а войска Антанты готовятся к решающему штурму, принял неизбежное. В штаб-квартиру Главнокомандующего русской армией пришла шифровка. Столыпин, прочтя её, молча передал листок Владиславу. Тот прочёл и медленно опустил его на стол. — Они запрашивают условия перемирия, — голос Владислава был пустым, без тени триумфа. — Война окончена. Он подошёл к окну. Снаружи доносился радостный гудок паровоза – обычный, мирный звук. Он выиграл. Он спас Россию. Он изменил историю. И от этого осознания по спине пробежал ледяной холод. Самое страшное было не позади. Оно – только начиналось.

***

8 мая 1917 года. Кёнигсберг, Восточная Пруссия. Бывшая столица тевтонских рыцарей, а ныне — главный плацдарм Российской Империи на Балтике, стала местом, где история сделала новую петлю. Для подписания капитуляции немцы были вынуждены прибыть в самый символ своего поражения — в город, который уже несколько лет был оккупирован русскими войсками. Церемония прошла не в роскошном дворце, а в здании Кёнигсбергского университета, в Актовом зале, стены которого помнили речи Канта. Ирония была горькой: немецкая философия разума и долга стала свидетелем краха немецкой военной машины, ослеплённой гордыней. Союзники настаивали на присутствии, но главную роль играла Россия. Генерал от инфантерии Алексеев, начальник Штаба Верховного Главнокомандующего, с ледяным спокойствием принял капитуляцию от немецкой делегации, возглавляемой потрёпанным генералом фон Гинденбургом. Тот, подавляя унижение, скрипучим голосом зачитал согласие на все условия Петроградского ультиматума. Владислав наблюдал за церемонией, стоя в тени колонны. Он видел, как дрожит рука немецкого генерала, выводящего подпись на документе. Он слышал, как эхо его шагов по паркету отдаётся в гробовой тишине зала. Это был триумф. Но триумф, пахнущий не лавром, а пеплом. «Вот он, момент истины, — думал он, глядя на бледные лица немецких офицеров. — Мы сломали хребет самому сильному врагу. И породили новую, неведомую историю, в которой мы сами станем тем самым чудовищем, которого все боятся. Сегодня мы диктуем мир в Кёнигсберге. Завтра весь мир будет искать способы поставить на место Россию». Когда церемония завершилась, и немецкая делегация, не глядя по сторонам, покинула зал, Владислав вышел на улицу. Над Королевским замком уже развевался огромный бело-сине-красный флаг. Город ликовал. Но его собственная победа была безмолвной и тяжёлой, как камень на сердце.

***

Август 1917 года. Зимний дворец, Георгиевский зал. Зал сиял. Золото, мундиры, ордена, шелест платьев — всё дышало триумфом. Война была выиграна, и теперь предстояло огласить миру её итоги. На импровизированной трибуне, перед лицом всей политической и военной элиты Империи, союзных дипломатов и журналистов со всего мира, стоял министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов. Его лицо было торжественным и строгим. — Ваше Императорское Величество, господа! — его голос, чёткий и поставленный, нёсся под сводами зала. — Сегодня мы подводим черту под величайшей трагедией нашего времени. Волей Божьей и несокрушимой доблестью русской армии и наших союзников, силы агрессии и деспотизма повержены. Он сделал паузу, давая переводчикам догнать его, и зал замер. — Петроградский мирный договор, — продолжил Сазонов, — устанавливает новые, справедливые границы в Европе, призванные на века обезопасить мир от повторения подобной бойни. Германская империя, как зачинщик конфликта, несёт полную ответственность. Она теряет Эльзас-Лотарингию в пользу Франции. Все свои земли к востоку от Вислы, включая Восточную Пруссию, отныне и навсегда входят в состав Российской Империи. Провинции Позен, Силезия и Западная Пруссия отходят возрождённому Царству Польскому, нашему верному союзнику. Сама Германия отныне станет республикой, её военная мощь будет строго ограничена.Австро-Венгерская империя, не выдержав бремени собственных противоречий, прекратила своё существование. На её месте рождены новые, свободные государства: Чехия, Словакия, Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев, ныне именуемое королевство Югославия. Венгрия, доказавшая свою лояльность, сохраняет свою целостность под сенью Российской Империи.Османская империя также пала. Константинополь и проливы отныне — Вольный Город под совместным управлением великих держав, гарантирующим свободу мореплавания всем народам. Армения и Курдистан обрели, наконец, свою государственность под защитой России. Сазонов обвёл зал властным взглядом. — Таким образом, на востоке Европы установлен прочный мир, основанный на принципах справедливости и взаимного уважения. Российская Империя, как держава-победительница, будет гарантом этого нового порядка. Зал взорвался аплодисментами. Гремело «Ура!», дамы махали платочками. Это был звёздный час имперской дипломатии. В это же время. Балкон над главным подъездом. Владислав стоял поодаль, в тени колонн, наблюдая, как толпа на Дворцовой площади с ликованием встречает новость об условиях мира. Он слышал могучий, сливающийся в единый гул крик тысяч голосов: «Ура! Ура! Да здравствует Государь!» Рядом с ним, прислонившись к перилам, стоял Столыпин. Он не аплодировал, его лицо было задумчивым. — Ну, вот и всё, — глухо проговорил Пётр Аркадьевич. — Сазонов красиво всё разложил по полочкам. «Прочный мир». «Взаимное уважение». Слышите, как они ликуют? Они верят, что это навсегда. Владислав молча кивнул, глядя на ликующие толпы. — Они верят, потому что не видят карты, Пётр Аркадьевич. Они не видят, что мы только что создали вакуум на руинах империй. И природа не терпит пустоты. В этот вакуум хлынут новые идеологии, старые обиды и амбиции наших же союзников. Как сказал один генерал: «Это не мир, а перемирие на двадцать лет». И если мы не повлияем на это, то грянет война, которая будет еще кровавее, чем эта. — Англия уже требует пересмотреть статус Константинополя, — мрачно заметил Столыпин. — Франция шепчет Чехии о «необходимости диверсификации внешней политики». А в Берлине... в Берлине сейчас рождается ненависть, которой ещё не знал мир. Мы выиграли войну, Владислав. Но мы проигрываем мир, который сами и создали. Они стояли молча, два архитектора величайшей победы, слушая ревущий внизу триумф и чувствуя, как под ногами у них начинает колебаться почва новой, непрочной эпохи.

***

18 мая 1918 года. Зимний дворец. Бальный сезон в Петрограде начался с невиданным размахом. Зимний дворец сиял, словно пытаясь затмить саму память о войне. Это был не просто бал в честь победы – это был день рождения Императора, его юбилей, его пятидесятилетие, превратившееся во всенародный триумф. Звуки оркестра, улыбки, блистательные мундиры и шелест бальных платьев – всё сливалось в гимн новой, могущественной России. В разгар торжества Николай II поднялся на возвышение. Зал замер. — Сегодня мы празднуем не только мой юбилей, — его голос, обретший за годы войны новую, металлическую твёрдость, нёсся под сводами. — Мы празднуем рождение новой России. И у этого рождения, помимо Божьей воли, был и земной отец. Человек, чьё имя до сего дня оставалось в тени, но чей гений и прозорливость определили наш путь к победе. Взгляд Государя нашёл в толпе Владислава. — Встаньте, Владислав Владиславич. Ныне я возвожу вас в титул Владислав Владиславич, в достоинство Светлейший Князь Имперский! Да пребудут с вами честь и благодарность России, чью судьбу вы преобразили! Грохот аплодисментов потряс зал. Владислав, склонив голову, чувствовал на себе тысячи взглядов – восторженных, завистливых, изучающих. Маска анонимности, его главная защита, была сорвана. Поздно вечером, когда гости начали разъезжаться, Николай отвел нового Светлейшего Князя в свой малый кабинет. — Ну, вот мы и на вершине, — сказал Государь, глядя в ночное окно. — Вы изменили этот мир. Ваша старая история больше не указчик для нас. Скажите же, что дальше? Куда нам держать путь? Владислав стоял, ощущая тяжесть только что полученного титула на плечах. — Государь, хоть канва событий и порвана, и вышита заново, но ткань мира – та же. Игроки за столом те же, лишь карты пересданы. Многое может повториться, хоть и в ином обличье. Предвидеть грядущее ныне – всё равно что угадывать очертания берега в предрассветном тумане. Ясно одно – доверия к Европе нет, особенно к коварному Альбиону. — И что же прикажете делать? — спросил Николай, поворачиваясь к нему. — Нам нужны новые союзы. Следует налаживать мосты с заокеанскими Штатами и ослабевшей Францией, дабы они не узрели в нас нового гегемона, жаждущего их унизить. Мы должны строить мир многополярный, где наша мощь – не угроза, а гарант равновесия. И взор свой следует обратить на Восток. Китай, ныне раздробленный, – лакомый кусок для Японии, чьи имперские амбиции никуда не делись. Помогая ему, мы создаём противовес. И вернуть наш Сахалин с Курилами – дабы Охотское море стало русским озером – есть дело первой важности. Лицо Николая озарилось пониманием. Он видел грандиозность этой новой, мирной имперской игры. — Германию… Турцию… — задумчиво проговорил он. — Германию нужно удержать от реваншизма, поддержав в ней нынешний строй. Что до Турции… Султанат падёт. Его сменит Кемаль Ататюрк, он уже побеждает в национально-освободительной войне, и он вышвырнет уставших англичан и французов из Анатолии. Только он еще об этом не знает. Мы должны помочь ему – но так, чтобы новые границы и наш контроль над проливами остались нерушимы. Италия же, обделённая при разделе, родит новую, ядовитую идеологию и безумного лидера. Она станет не угрозой, но досадной занозой в теле Европы. Так что работы, Государь, предстоит ещё немало.