Fallen Angel

      Чхве Сан никогда не славился широким эмоциональным диапазоном и общительностью. Зато славился своим табачным магазином. Слава о Сане ходила и ходит действительно дурная. Продать сигареты или алкоголь несовершеннолетнему — плёвое дело для него, если не ежедневная рутина.       Если человек хочет закурить или расслабиться с помощью алкоголя, если сам круто портит свой организм… Разве Сан может что-то сделать? Да, может. Протянуть пачку или бутылку, о которой его просят.       Ему наплевать, сколько лет. Сдохнет, не сдохнет — всё равно.       Каждый день к нему приходят за табаком. Всегда у кассы он видит по пятьсот людей, жаждущих найти хотя бы капельку спокойствия… и кого волнует, что этот путь не самый верный из всех? Уж точно не Чхве Сана. Кого он может направить на путь истинный, если сам с него сошёл?       Половина всех этих людей — подростки. И это единственное, что в глубине души удивляет Сана.       Часто к нему приходят те, кто уже под дозой, кто уже пьян в хлам или обкурен. Все они разные. Все они зависимы. Все они познали дерьмо этой жизни.       Им никто не поможет. Никто не подаст руки помощи. Лишь только Сан протянет зажигалку или сигарету…       Сеул заливается жизнью и искренней радостью поздним вечером.       Часто в это время по улице шастают всякие компании друзей, слащавые и до боли приторные парочки, которые явно не трезвы. Это Сан и называет своей аудиторией. Именно в это время начинается его смена в табачке.       Его табачная лавка располагалась в тесном подвале двухэтажного дома, где он, собственно, и жил. Помещение было забито: несколько высоких стеллажей ломились от разноцветных жидкостей для вейпов, а в углу, рядом с полками, заставленными алкоголем, стояли мини-холодильники. Главным артефактом, безусловно, был сигаретный диспенсер за кассой — именно эта поблёскивающая машина неизменно притягивала взгляды посетителей больше, чем что-либо другое.       И он забывал бы каждого входящего сюда человека, не запоминал внешность или имена, которые ему по пьяни называли, если бы одна и та же особа не появлялась у него практически каждый день…       «Marlboro Red» — единственные сигареты, которые она хотела, заходя к нему.

***

      Сан спокойно сидит у себя в магазине, перелистывая странички журнала. Выглядит серьёзно, спокойно, но устало. Ему надоело сидеть с прямой спиной, как депутат, и ждать кого-то. Поэтому он разваливается на своём месте, откидывая голову назад. Пока к нему никто не пришёл, он может отдохнуть. На одной стороне кассы стоит баночка пива, а на другой — маленький вентилятор, что спасает в эту дикую жару.       На улице лето. Лето, которое Сан ненавидит из-за жары.       И хотел бы он посидеть в спокойствии ещё несколько минут, если бы входная дверь не открылась. Кто-то зашёл. Очередной бедолага, которому нужно отвлечься.       Сан не отрывается от своего журнала и даже не собирается ровно садиться. Подумаешь, кто-то пришёл… всё равно пьяный, на следующий день забудет всё. Человек приближается и останавливается у кассы, не решаясь сказать и слова.       — Я слушаю, — произносит Сан, не поднимая голову.       — Здравствуйте. — Этот тихий женский голос, полный спокойствия и радости, раздражает, а самое обидное, что он не смолкает. — Дайте сигареты, пожалуйста. «Marlboro Red».       Эти сигареты всегда у него под прилавком, ведь за ними чаще всего и приходят. Вернее — она чаще всего за ними приходит. Сан недовольно выпрямляется и поднимает брови, но всё же достаёт пачку сигарет из-под прилавка. Его движения ленивы и равнодушны.       Он переводит взгляд на девушку и, кажется, впервые обращает на неё внимание. Низкого роста, довольно худая, но самая запоминающаяся черта во внешности — белое каре. Замечая бледную кожу, что выглядит довольно болезненно, он не отводит взгляд. Девушка выглядит так чисто, светло и невинно, словно ангел.       Но она явно была бы падшим ангелом… Ангелов нет на этом свете. Это то самое божество, которое изредка спускается с небес, одаривая людей спокойствием и счастливой жизнью. Но даже если бы это божество спустилось, то точно не стало бы курить одни и те же сигареты, заходить каждый день в одну и ту же лавку и обращаться к одному и тому же продавцу табака.       — Сколько тебе лет? — спрашивает Сан как-то равнодушно и небрежно бросает ей пачку сигарет.       — Спасибо. — Девушка улыбается и спокойно берёт пачку, протягивая Сану деньги, а затем добавляет: — Не парьтесь, восемнадцать точно есть.       — Мне всё равно. — Сан лишь закатывает глаза и так же небрежно берёт деньги, пересчитывая и оставляя в кассе.       Он всегда продавал, не обращая внимания на возраст. Зачем он только спросил? Сам не знает.       Деньги есть? Отлично, держи — пачка табака или бутылка пива для тебя.       Он даже не удосуживается посмотреть на неё, спросить о чём-то или начать диалог. Сан смотрит в одну точку, глубоко задумавшись. Но эти же мысли потом заставляют перевести взгляд на девушку перед ним и вновь обратить внимание на её волосы. Эти белоснежные чёртовы ангельские волосы.       — Что-то не так? — спрашивает она, явно замечая этот тяжёлый и холодный взгляд.       — Да нет, всё нормально. Не каждый день встречаешь… альбиноса?       И снова между ними это неловкое молчание. Лишь слышно тихое гудение вентилятора и жужжание холодильников.       Сану кажется, что эта особа задерживается у него. Прошло уже минут десять, а она не спешит уходить отсюда. И это его раздражает. Он не привык к чьей-либо компании, в которой, если быть честным, и не нуждается.       — Ну что ещё? Ещё чего-нибу…       — О чём? — перебивает она Сана, указав на журнал, что лежит на кассе.       Сан лениво переводит взгляд на журнал, а потом вздыхает.       Порно. Обычные пошлые фотографии.       Стоит ли говорить? Он не знает. Но она сама напрашивается на этот ответ.       — Эротика и порно. — Он говорит это так спокойно и непринуждённо, что у девушки щёки заливаются румянцем.       Сан усмехается, чувствуя явную победу и гордость. Скоро она уйдёт. Такова участь этой девушки за её вопрос. Она стоит, нахмурив брови, пока её щёки с каждым мгновением всё больше краснеют, а Сана это даже забавляет.       — Мерзость! — единственное, что ей удаётся произнести сквозь целые потоки смущения и эмоций.       — Да ну? Не нравится? Даже посмотреть не хочешь? — Он наигранно расстраивается, чуть надув губы.       Издевается, гад. И ведь оба это понимают.       — Нет уж, спасибо! Мне хватило пьяного отца у себя дома.       Он удивлённо поднимает бровь, пытаясь понять её слова, что прозвучали как гром среди ясного неба. Выходит, её отец тоже один из таких, кто сильно хотел забыться и обрести счастье. А если быть честным и грубым — её отец был алкоголиком. Тяжело, стыдно за свои мысли, но интересно до безумия. Сан не стал настаивать, чтобы она рассказала эту историю, явно понимая, что эта тема девушке неприятна.       Его взгляд скользит по фигуре собеседницы. Худые и изящные руки, виднеющиеся из-под рукавов чёрной футболки, что больше её на несколько размеров, и худые ноги, которые оголяют джинсовые шорты чуть выше колена. Сан бы сказал лишь три слова — кожа да кости, причём буквально. Но на этот раз он молчит и просто пожимает плечами, передвигая журнал к себе.       — Мне интересно, как вы потом смотрите людям в глаза после этих журналов.       Сан слышит тихий вздох.       Он усмехается и достаёт пачку сигарет из кармана своих чёрных джинсов, вытаскивает одну, подносит к губам и поджигает, затягиваясь и размышляя. Его взгляд становится ещё более циничным.       — В смысле? Нормально смотрю. Всё равно все женщины для меня — или фотографии в журналах, или обычные бляди. Никакой романтики. — Он закатывает глаза и чуть откидывается назад, выдыхая дым.       Атмосфера расслабляет, хотя Сан и не напрягался за сегодня. Людей было не так много. Он снова бросает взгляд на журнал, а затем на лицо девушки. Эти светлые, наивные глаза привлекают. Такие чистые и яркие, словно зимний лес, в котором хочется потеряться. Кажется, в них целые океаны, омуты, но черти там не водятся.       Сан кладёт руку на прилавок, подперев ею щёку, и затягивается.       — А ты не похожа на блядь. — Он говорит это не как оскорбление, а скорее как факт. Его взгляд становится более мягким и задумчивым. — Как тебя зовут хотя бы, госпожа этика?       — Спасибо, сделаю вид, что это комплимент. — Девушка смеётся, а затем протягивает руку. — Чхве Рин.       — Чхве Сан, — произносит он, нехотя пожимая протянутую руку.       Сан, недолго думая, протягивает свою пачку сигарет, предлагая Рин, на что она молча кивает и берёт одну.       — И всё-таки… не понимаю тех, кто читает такие журналы!       Пока Рин поджигает своей зажигалкой сигарету и выдыхает табачный дым, Сан усмехается, выпуская дым через нос.       — А что тут понимать? Мужики любят смотреть на голых баб… Простое удовольствие для глаз. — Он видит искривлённое лицо Рин и вздыхает, продолжая: — Ну что тут мерзкого-то? Это же просто тело! — Сан пожимает плечами, а его улыбка смягчается.       Рука сама тянется к баночке пива, и он делает глоток. Сейчас он не выглядит таким холодным, как в начале смены.       — Но это как-то… пошло и неэтично! — одна фраза, которая заставляет подавиться пивом с первого глотка.       — Неэтично? — повторяет он с ироничной улыбкой. — Это же просто фотки. Никто никого не насилует. Просто мужики дрочат на картинки! И всё!       — Да ну? Даже на рабочем месте?       — Ага. Или в туалете, или в машине. Где угодно, когда хочется. — Он делает ещё один глоток, а затем добавляет тише: — И не только журналы смотрят.       — Спасибо, я знаю.       — Ох, значит, ты не так уж и невинна? — Сан ухмыляется и удивлённо смотрит на неё.       Девчонка забавная, ведь смутить её — легче простого.       — Нет, просто… просто мой отец такой…       — Ага, ясно. — Он делает паузу и, собравшись с мыслями, спрашивает: — Значит, ты привыкла к таким вещам?       И Сан даже представить не мог, насколько просты были его мысли. Даже слишком… Он замечает, как Рин приподнимает край футболки, оголяя свой плоский живот. Эта картина казалась бы смешной и забавной, если бы не один узор, рассекающий всё это полотно: на бледной коже длинный шрам.       Сан невольно опускает взгляд на живот, увидев шрам. Его улыбка медленно пропадает… Всё выглядит до жути серьёзно. Проскальзывает мысль, что её отец явно был ненормальным человеком.       — Ага. Вот так и привыкла.       После этой фразы никто не решается заговорить. Рин давно отпустила край футболки, сделав вид, будто ничего и не было. Но Сан не забудет это зрелище. Представить страшно, как взрослый мужчина замахивается на хрупкую и беззащитную девушку. В голове Сана это выглядит, словно волк набрасывается на беззащитного зайца. Просто вместо когтей и зубов в плоть впивается что-то другое.       — И что, отец тебя лупил за это? — Сан первый прерывает молчание, задав вопрос с явной напряжённостью в голосе.       — Ножом. Один раз было, потому что он приставал ко мне, а я сопротивлялась… Ну а потом мне помогли. Но сбежать от него не вышло.       Сан вновь рассматривает девушку, и в его голову лезут всякие мысли, которые его волновать и не должны. Например, её худоба. Она выглядит совсем не здоровой, но кто знает, может, для неё это нормально.       — Ты… ты вообще ешь что-то? — Сан чувствует, как неловкость сгущается в воздухе, становясь почти осязаемой.       Его вопрос о еде, продиктованный внезапным, неуместным приступом заботы, прозвучал так грубо и неуклюже, что он тут же захотел его отозвать. Он видит, как Рин медленно моргает, её взгляд, секунду назад застывший в одном углу помещения, фокусируется на нём с чистым недоумением. Она качает головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение.       — Ненавижу, когда меня спрашивают об этом. Не всё так, как ты думаешь. — Её губы растягиваются в тонкой, почти невидимой усмешке, лишённой всякого веселья.       Мгновение — и Сан один. Рин ушла, оставив после себя звенящую тишину, горький привкус некоего стыда и заинтересованности. Он погружён в густые размышления, а самое странное и непростое чувство всё ещё вибрирует в воздухе.       Ощущения? Как будто облили холодной водой и даже не протянули полотенце.       Мысли? Абсолютно никаких…

***

      Прошла неделя. Быть может, даже больше. Чхве Сан сбился со счёта. Рин не появлялась.       Сан, к своему раздражению, ловит себя на том, что смотрит на дверь в ожидании белых волос. Его раздражает эта собственная озабоченность. Он вёл себя как обычно: продавал, грубил, смотрел журналы. Но всё это стало казаться пресным и бессмысленным. Каждый раз к нему приходят люди, но это всё не то. Они все не те… там нет её.       И чёрт знает, почему он никак не забудет эту девчонку.       Так и проходили те дни, полные серой тоски, навязчивых мыслей, однообразия. И этот вечер не обещал быть отличным от других вечеров, когда она исчезла. Всё было как обычно: Сан выходит, достаёт ключи и запирает дверь своей табачки. Но в мыслях крутится лишь одно — её здесь нет. Её нет рядом…       Её… Той самой девушки, чьи волосы белее снега в январе, на чьи нежные, аккуратные черты лица действительно хочется смотреть, но признаться стыдно. Эти до безумия худые руки и ноги, словно выточенные из тонкого фарфора, казались слишком хрупкими для этого мира. Он чувствовал, как эта хрупкость, этот ледяной, почти болезненный оттенок её красоты, начинал проникать сквозь его обычную броню. А теперь — пустота.       Она необычная. Она не такая, как все. И если бы Сана спросили, что он считает красивым… он бы сразу подумал о Чхве Рин.       Стоит ему только отойти от своей лавки на пару шагов, как воздух вокруг него становится плотнее, а уличный шум будто приглушается. Он не услышал шагов, не увидел движения толпы. Он просто почувствовал кого-то рядом. Медленно, борясь с внезапной скованностью в шее, он поворачивает голову.       И вот она…       Рин сидит на крыльце соседнего дома, курит и смотрит в ночное небо. На ней лишь чёрная толстовка и какие-то шорты. На улице довольно темно и прохладно. Вечера в Сеуле всегда такие… Холод пробирает до костей, смешиваясь с запахом влажного асфальта. Вечер обманчиво тихий, словно город затаил дыхание перед ночью, но эта тишина ледяная. Сан инстинктивно сжимает руки в карманах, ощущая, как зябко. Он понимает, что эта девчонка одета так, будто на дворе тёплый майский день, — явно не по погоде. Он замирает с ключом в руке, наблюдая за ней издалека. Инстинкт велит ему сделать вид, что он её не заметил, и уйти. А нахрена она ему? Он же не мать Тереза, чтобы помогать, утешать и радовать.       Но…       Почему же он так быстро открывает свой магазин, берёт злосчастную пачку «Marlboro Red» и бежит к ней? А он и сам не знает. Ноги сами понесли его к ней, а руки сами дотянулись до её любимой пачки сигарет. Он молча бросает пачку ей на колени и стоит над ней, скрестив руки на груди. На её лице читается удивление — хоть какая-то эмоция. Она явно не ожидала этого. Сану показалось, что она даже дёрнулась.       Такая забота наверняка была непривычна для неё. Хотя… Забота ли это? Эта девчонка чуть ли не по пачке в день выкуривает, а Сан протягивает ей очередную. Нормально ли? Вряд ли. Но если ей станет легче, проще и спокойнее… почему нет?       Они несколько минут смотрят друг другу в глаза, не решаясь произнести хотя бы слово… А оно и не нужно.       Сан садится рядом с ней и, вздохнув, засовывает руки в карманы. Достаточно просто закурить вместе. Вместо тысячи слов может хватить одного присутствия рядом. Хоть чьего-то. Рин смотрит то на пачку, то на него с немым вопросом.       — Это что? Подарок? Жалость? Что ты удумал? — Она ухмыляется, обнимая себя за плечи, держа сигарету между губами.       Рин натягивает улыбку, хотя было в её лице что-то, что тяжело понять. Это нельзя назвать печалью, но и радостью не назовёшь. Ей, наверное, непросто сейчас — это говорили пустые глаза, в которых жизни особо-то и не мелькает.       Пустота, задумчивость, спокойствие…       Может, отец снова что-то сделал с ней? Ох, в голове до сих пор возникает этот шрам, который Рин показывала в магазине в одну из их встреч… Сана сразу начинает трясти от этого воспоминания.       — Это сигареты. Которые ты постоянно куришь. Очевидно же, — буркает он. — Долг, так сказать… За тот раз. Я тогда… был мудаком.       — Да ладно тебе… — Её пальцы уже обнимают целлофановую упаковку, нежно поглаживая.       И она хочет вернуть эту чёртову пачку, но Сан просто мотает головой, мол, ничего не возьмёт.       — Спасибо… — вздыхает она.       — Не говори ничего.       Молчание становится довольно неловким, словно мосты между ними внезапно сгорели. Сан, давно привыкший избегать светских бесед и словесных игр, отчаянно пытается найти хоть что-то, что могло бы разрядить атмосферу. Он медленно достаёт сигарету, подносит её к губам и поджигает, вдыхая аромат табака. Внутри крутится лишь один вопрос, который давно зудел в его голове.       — Тот твой шрам… — начинает он и тут же замолкает, поняв, что снова лезет не в своё дело.       — Что с ним?       — Ничего. Просто… просто это как-то жестоко. Что у твоего папаши в голове вообще творится?       Они сидят на ступенях, курят и смотрят на огни Сеула. И для Чхве Сана, который ненавидит лето и компании людей, эта атмосфера довольно приятная, хоть и в какой-то степени тревожная… В этом молчаливом совместном курении больше смысла и покоя, чем во всём, что он делал до этого. Он ещё не протянул ей руку помощи. Но он сел рядом.       И этого достаточно…       — Я не знаю, что с ним не так, — начинает Рин после долгого молчания, — и что я сделала не так — тоже понять не могу. В этот раз он выгнал меня из дома. — Она делает затяжку и выдыхает табачный дым в сторону.       Сан медленно поворачивает голову и смотрит на неё. Она сидит неподвижно, словно окаменевшая; лицо выражает спокойствие, хотя в глазах сверкает потерянность. В этом молчании есть что-то тяжёлое, гнетущее, словно между ними висит невидимый тяжёлый груз. Рин не собирается что-то говорить, и Сан начинает понимать, как внутри нарастает ощущение ответственности, словно он стал свидетелем чьей-то тихой, личной трагедии.       — Мне кажется, тебе сейчас некуда идти. Пошли ко мне.       Он встаёт со своего места, выбросив докуренную сигарету, и замечает, как она чуть наклоняет голову, словно в раздумье, и беззвучно кивает. Её лицо остаётся спокойным, но губы дрожат, а взгляд потерянно блуждает.       — Но как-то неудобно… — тихо бормочет она. — Всё же у тебя есть своя личная жизнь и… — Маленькое сомнение прорезается в её голосе, но она будто строго контролирует свои чувства, боясь показать слабость.       — Вообще похуй, — резко отрезает он. — Я живу один. И места у меня много. Выбора у тебя нет, так что вставай и пошли за мной. — В его голосе нет ни одной капли растерянности. Он протягивает ей руку и помогает встать. — Ты бы хоть оделась теплее.       Она кивает, словно боясь показать свою слабость ещё больше.       Время словно остановилось, и эти двое вдруг оказались связаны между собой не словами, а молчаливым пониманием: о боли, о страхе, о надежде на лучшее будущее…

***

С тех пор утекло довольно много времени, буквально полгода. И, говоря честно, Сан успел привязаться к этой девчонке.       Рин до сих пор живёт у него, а их совместное существование давно перешло из разряда временного убежища в привычную, странно уютную рутину. Сан, который всегда ценил личное пространство больше, чем что-либо, обнаружил, что его квартира стала казаться неполной, когда Рин выходила по делам — даже если это была всего лишь покупка рамёна.       Рин, как оказалось позже, была вихрем контрастов в его упорядоченной жизни. Она могла часами сидеть, прижавшись к нему, на диване, когда они смотрели старые, пыльные фильмы, а уже через час начинать яростно спорить с ним о правилах в настольной игре «Монополия», размахивая руками и нарушая идеальный порядок стопки фишек.       Он даже начал запоминать её странные привычки: как она прикрывает рот, когда слишком долго смеётся, как всегда оставляет недопитую кружку травяного чая на краю кухонного стола и как тихонько напевает под нос какие-то песни, когда думает, что он не слышит.       Иногда, когда она засыпала, уткнувшись ему в плечо, Сан чувствовал неожиданный, почти болезненный прилив нежности. Это было опасно. Он знал, что привязанность — это слабость, особенно в их положении, но когда Рин улыбалась ему той своей застенчивой, чуть кривоватой улыбкой, все его рациональные доводы казались бессмысленным шумом… Как можно не улыбнуться в ответ?       Он успел привязаться. Привязаться к её неуместной лёгкости в мире, где всё пропитано тяжестью. И теперь, когда они вместе смеялись над нелепым ходом в картах, Сан ловил себя на мысли, что этот смех — самый настоящий и искренний…       Они — осколки, выпавшие из общего порядка. Сан воспринимал мир через призму холодной отстранённости, построив вокруг себя неприступную стену из тщательно выверенных дистанций. Рин, со своей стороны, носила своё одиночество как невидимый плащ, скрывая за яркой маской ту же самую пустоту. Когда они оставались вдвоём в тишине его квартиры, эта общая аура отчуждённости становилась почти физически ощутимой. Они понимали друг друга без слов, потому что оба знали, каково это — стоять на краю толпы и видеть мир немного под другим углом, ощущая себя вечными наблюдателями, а не участниками.       Сан осознавал: их схожесть — это узнавание своего рода зеркала. В её усталых глазах, которые иногда внезапно вспыхивали детским озорством, он видел отражение собственного заточения. Они были двумя одинокими звёздами, которые случайно сошлись на одной орбите, и это общее одиночество превратилось в единственный надёжный фундамент.       Именно эта невысказанная тоска делала её присутствие таким жизненно необходимым. С Рин ему не нужно было притворяться. С Рин он начал понимать, что всё же умеет проявлять эмоции. С ней он мог быть самим собой — человеком, который знает, каково это — быть наедине с собой даже в переполненной комнате. И это понимание было сильнее любой романтической привязанности.       Со временем две кровати в разных комнатах уступили место одной, переместившись в более просторную комнату. Каждую ночь, не сговариваясь, они находили друг друга в объятиях. Рин прижималась к нему во сне, ища тепла, а Сан, вопреки своей врождённой замкнутости, принимал это как должное, находя в её неосознанном прикосновении неожиданный якорь. Он не был против. Он уже и не помнил, когда в последний раз спал без этого необходимого веса рядом.       Ночью Сан просыпается от резкого ощущения неполноценности. Тишина слишком абсолютная, а привычное тепло исчезло. Открыв глаза, он замечает, что рядом никого нет.       Он бесшумно сползает с кровати. Шаги по паркету почти не слышны. Он проходит мимо пустой комнаты, где когда-то стояла его старая кровать, и останавливается у двери, ведущей на балкон. Там, окутанная прохладным предрассветным воздухом, стоит Рин. Её силуэт вырисовывается на фоне тусклого серого неба, а между тонкими пальцами тлеет сигарета, выпуская тонкую струйку дыма, которая сразу же тает в утренней влаге. Рин смотрит куда-то вдаль, на размытые очертания города, будто пытаясь увидеть что-то, недоступное остальным.       Сан замирает на пороге, а затем делает осторожный шаг, ещё один, стараясь не нарушить эту хрупкую, меланхоличную сцену. Он подходит к ней со спины, ощущая лёгкий запах табака и знакомый аромат её волос. Не говоря ни слова, он обхватывает её талию крепкими, но нежными руками, а сонным лицом утыкается в изгиб шеи, вдыхая её запах — смесь сна, кофе и табака.       Рин не отстраняется и даже не вздрагивает. Её рука слегка потеплела, когда она придержала его запястье. Сигарета потухла между её пальцами, оставив слабый горький след.       — Слишком рано для размышлений, Рин, — шепчет Сан. Его голос низкий и заспанный, наполненный той уязвимостью, которую он позволяет себе только с ней.       Она медленно поворачивает голову, позволяя его щеке коснуться своей. В её глазах нет ни удивления, ни раздражения, только глубокое усталое принятие.       — Я просто… смотрела, как гаснет ночь, — тихо отвечает она, её голос хриплый ото сна. — Ты рано проснулся, на часах четыре утра.       — Почувствовал, что тебя рядом нет. — Он прижимается крепче, ища утешения в её твёрдости.       Рин слегка улыбается и, повернувшись в его объятиях, кладёт голову ему на грудь. Холод балкона отступает.       Они стоят так. Вдвоём. Две фигуры, защищённые своим общим, выстраданным уютом, встречая новый день, не нуждаясь больше ни в чём, кроме этого тихого, совместного дыхания.       Никто из них не хочет отстраняться. В этот момент Сан впервые понимает, что для кого-то он действительно важен, — и в его сердце вспыхивает тихое, искреннее счастье. Казалось, он нашёл в этом мире того, кого давно искал, — ангела, которого внезапно прописали в его жизни.       Этот ангел, словно таинственная сила, неожиданно появился и стал частью его мира, и Сан ясно понимал — она не собирается уходить. Напротив, ей было важно остаться здесь, с ним. И даже больше: она не хотела отпускать его…       А имя этого падшего ангела — Чхве Рин.