На шарнирах

***       «Куплю ваше тело. Или сделаю куклу на заказ».       Арсений в шестнадцатый раз нервно пробегает взглядом по первому предложению на грязной, промокшей листовке, которую выловил из лужи еще утром, сам не сильно понимая, зачем. Прошедшая водные пытки розовая бумажка не представляет собой ничего примечательного. Любой другой человек прошел бы мимо нее, дрейфующей неприятным комком по бензиновым разводам. Если бы не этот странный слоган… Он зацепился за какие-то крючки в голове, повесил в воздух интригу, на вкус и запах напоминающую индийские специи. Такую пряную и вызывающую, что захотелось попробовать. Магнитически к себе притянул, играя на струнах разницы полярностей. Вот Арсений и полез за флаером в грязь, проклиная врожденное любопытство и природную импульсивность.       При более детальном рассмотрении листовка оказалась ничем иным, как приглашением на работу. После любопытного первого предложения и красиво выведенного фиолетовыми чернилами человека, подвешенного на ниточки к потолку, красовалось мелким шрифтом:       «Мастер-кукольник ищет модель и ассистента для создания новых манекенов. 18+, пол не важен. Если вы имеете документально подтверждённый класс художника, сказочника или эмпата и ищите работу со стабильным окладом и приятным коллективом, тогда вам точно к нам».       А в самом низу размашистая подпись, похожая на три кривых акульих плавника и адрес: «Партувиль, Вороний переулок, 4, цокольный этаж. Кукольная мастерская «Марионетка». Вторая дверь от входа, постучать трижды, на звонок не тыкать, он сломался сотню лет назад». И все. Никаких имен, фамилий, контактных номеров или хотя бы намеков на тех, кто владеет этой «Марионеткой» и имеет столь великолепное чувство юмора, позволившее им придумать весь этот перформанс с фиолетовым человеком и слоганом, способным ввести в ступор и заинтриговать потенциальных клиентов.       Подобная загадочность могла бы отпугнуть любого адекватного гражданина Партувиля, которому жизнь была дорога хотя бы на градус. Любого, но не Арсения. Он от природы обладал самым отвратительным чувством самосохранения в истории и непреодолимым желанием влипать в неприятности. Именно поэтому он снова перечитывает текст на листовке, выведенный аккуратными печатными буквами. Уже в семнадцатый раз за прошедший день.       Когда в паспорте стоит пессимистично-насмешливое «Художник», особых вариантов у тебя нет. Это Арсений понял уже давно. В маленьком закрытом городе, где все сошли с ума, нормальным быть не модно, даже относительно. Поэтому если твой единственный талант — рисовать оживающие картинки, про тебя скорее снимут мультфильм для маленьких детей, чем согласятся взять на работу. И обязательно назовут его как-нибудь по-дурацки. «Волшебный карандаш», например. Или «Живые краски». Отвратительно. Они из раза в раз показывают Художников клоунами в жабо и высоких шляпах, с уродливыми усами, худыми и почему-то почти всегда — мужчинами за сорок. У Арсения не было ни усов, ни аномальной худобы, в гардеробе шляпа последний раз присутствовала на выпускном из Университета, да и отроду ему было всего каких-то двадцать пять. Поэтому его это обижало ни на шутку. И угнетало. Но его эмоции были окружающим неинтересны. Им бы только посмеяться над бедными Художниками, наклепать пару сотен пародий, насадить стереотипов, а потом то и дело опрокидывать с трудоустройством из-за предрассудков. Арсений прочувствовал это на собственной шкуре.       А тут вдруг — работа, да еще и напрямую связанная с его врожденными способностями. Модель для мастера-кукольника. Да, человека, который предлагает продать ему тело, который называет свою студию «Марионеткой» и который, — о боже, какой ужас! — решается нанять Художника. Последнее многим показалось бы особенно подозрительным и откровенно непрофессиональным.       Но о безопасности в такой момент почему-то думается мало. На самом деле в голове Арсений уже представляет себя там, в этом загадочном месте по адресу Вороний переулок, 4, рисующим эскизы, вальяжно расположившимся за стойкой администрации, обсуждающим с клиентами то, какими должны быть их манекены, какую позу для них выбрать и нужно ли их оживить для большего эффекта на потенциальных покупателей.       С приятной дрожью в груди он перечитывает первую строчку на листовке в восемнадцатый раз и достает из кармана видавшую виды зеркальную раскладушку с разбитой вдребезги верхней частью. Такой модели сейчас больше не найти даже у заядлых старьевщиков, не то что в лавках. Но Арсений хранит эту пожившую жизнь старушку у самого сердца — в память о маме. Ему кажется, что он все на свете делает в память о ней: живет, ест, спит и, самое главное, безуспешно пытается найти работу, уже даже не хорошую, а хоть какую-нибудь.       — Позвони Егору, — выплевывает Арсений повелительно, располагая это доисторическое устройство на столе. Зеркало начинает вибрировать громче барахлящего автомобильного карбюратора и по пикселям собирает на экране мужское лицо. Водянисто-зеленые глаза, с каждым годом сереющие все больше, впалые щеки, хаотично растущая щетина, немного непропорциональный подбородок, который из-за трещин выглядит еще более искаженным и оттого до истерики смешным. Арсений едва сдерживает себя, чтобы не расхохотаться в голос. Парень явно замечает его настроение, и его разбитое на фрагменты лицо по ту сторону экрана обиженно надувает губы.       Они с Егором ровесники, выпускались из университета в один год, хотя так и не скажешь. Если Арсений в свои двадцать пять выглядит жалко, то Булаткин — скорее утомленно. Оно и понятно, парень работает, как проклятый, в своей больнице, наравне с Эмпатами и Заклинателями. Дневные смены, ночные, утренние, иногда даже все три в день. Когда Егора взяли помощником старшего врача-психиатра для усмирения буйных, он вгрызся в эту должность зубами и не собирался ее отпускать. Платят хорошо, каждый раз говорил он, да и работать по специальности всегда приятнее. Ну и пусть под глазами мешки такого размера, что в них поместится еще пара человек, и пусть худоба уже заметна невооруженным взглядом, потому что элементарно перекусить иногда не успевает. Главное — Булаткин существует в достатке и по-настоящему доволен этим. А Арсений прозябает свою жизнь, как последний неудачник…       — Тебе пора купить нормальное зеркало, а не эту разваливающуюся дрянь, Арс. Я же знаю, что я у тебя сейчас как старая половая тряпка выгляжу, — голос у Егора — что-то среднее между бархатным баритоном и кукареканьем петуха, но Арсений всегда находил его очаровательным.       — Ты и сам знаешь, как эта развалюха мне дорога. Тем более денег сейчас — кот наплакал, — последнюю фразу он бурчит себе под нос, отворачиваясь от экрана и притворяясь, что занят чем-то важным, лишь бы не прыснуть. А потом добавляет как можно невиннее: — Да и вообще, ты не только у меня в зеркале как тряпка выглядишь.       Из шелестящего динамика, забитого пылью и мелким художественным мусором, слышится недовольное шипение.       — Ты меня набрал, чтобы поиздеваться? Я, конечно, не сказать, чтобы прям удивлен, ты часто так делаешь, но все-таки, посреди рабочего дня мне названивать… на тебя не похоже. Что-то случилось?       — Ты, как всегда, до ужаса проницателен, Егор. Будто и не сказочник вовсе, а какой-нибудь эмпат или оракул, — пауза, недолгая, просто чтобы перевести дыхание. Да и чтобы побесить парня по ту сторону зеркала — все-таки Арсений и правда отвлек его от работы. Возможно, подсознательно просто хотел дать ему шанс передохнуть хоть секунду.       Он делает два тяжелых выхода, слегка сипя и прочищая горло, пальцами барабанит по столу, пока осколки Егора в трещинах хмурятся.       — Приедешь? — наконец выпаливает Арсений. Этот вопрос получается без объяснений и долгих словесных прелюдий. Достаточно двух астматических выдохов и пары секунд тишины. У них так принято. Они привыкли говорить либо саркастически, либо односложно.       — Горит? — Егор отвечает ему так же коротко. Даже тон его голоса сменяется с насмешливо-обиженного на какой-то неприятный рассудительно-прохладный. В принципе, Арсений лишь принимает эту смену как данность. Сам так же делает. Арсенал их чувств друг к другу теперь ограничивается краткостью или ядом. Кто-то бы назвал это токсичностью. Они, лицемеря лишь на йоту, называют это дружбой.        — Вообще нет, но лучше сегодня. Посоветоваться надо, тема немного по твоей части.       — После работы залечу.       — Часам к девяти?       — Да. Захватить что-то?       — Нет. Только если себе. У меня все есть, — на самом деле холодильник уже четвертый день пустует, с тех самых пор, как Арсений съел последнее яблоко, уже покрывшееся к тому моменту паутинкой гнили, но он решает не акцентировать на этом внимание. Лучше показать Булаткину, что у него все просто прекрасно. Помимо убитой временем зеркальной раскладушки и отсутствия работы. Последний пункт он надеется в скором времени исправить.       — Хорошо, но я все равно захвачу. Жди меня с фундуком и белым игристым.       У Арсения это — любимые орехи и любимый алкоголь. Егор в курсе. Арсений знает, что он в курсе и специально говорит это. Но даже не ведет бровью и лишь кивает.       — Буду ждать, — это сказано Егору. — Отключи звонок, — это уже зеркалу. Но то будто игнорирует приказ, только снова начинает гудеть стареньким машинным аккумулятором, заставляя лицо парня на экране рябить разноцветными полосками.       — Ладно, не утруждайся, я сам сброшу. Все еще уверен, что тебе не нужно что-то поновее? — снова этот насмешливый тон, будто он его и не отключал минуту назад. Будто и не общались, как безэмоциональные персонажи из компьютерной игры. Арсений в глубине души ненавидит этот спектакль. Но что-то поменять им уже не светит. Они сами выбирали правила своей новеллы.       — Да иди ты, — запоздало бросает Арсений, вспоминая, что надо бы парировать, а не психологическим разбором заниматься, но его слова лишь ударяются о черноту стекла. Парень завершил звонок.       Этот разговор его утомил. Как и любой разговор с Егором. Вот всегда у них так. Всего два варианта общения: пассивная агрессия, замаскированная под вуалью злой шутки и иронии, или холодный паритет. И они танцуют на этих двух столбах, как ангелы на игле героина, как бабочки под светом лампы, хаотичные в своих движениях. Выплясывают чечетку на нервах друг друга, проверяют их на прочность. Победителями всегда выходят оба. И проигравшими тоже. Потому что делают вид, что смешно, что такое общение не доставляет боли, но на самом деле любой мало-мальски талантливый Эмпат в Партувиле сказал бы, что они лгут. Нагло, мазохистично и со вкусом. Если бы ложь можно было съесть, их бы скорее всего была горьковато-пряной. С кислинкой и таким неприятным оттенком, которому пытаешься найти причину, но не удается. И ты давишься, потому что остальное блюдо изумительное, и только этот привкус портит все. Их привкусом было прошлое, свежие незажившие раны.       Арсений никогда бы не признался Егору, но он любит вспоминать времена, когда все было иначе. Когда они называли друг друга полными именами не со злости, а в знак доверия. Когда шутки были добрыми, когда они сами были добрыми, когда… дышали друг другом, наверное. Сколько они там встречались? Да черт его знает, иногда Арсению кажется, что всю жизнь, хотя на самом деле от силы года три. Это была юношеская влюбленность, которая знатно намотала им обоим нервы, разбила кое-какие принципы внутри и оставила умирать в одиночестве. Они разошлись друзьями — по крайней мере они так друг другу сказали — и пытались сохранять этот статус изо всех сил. Но в итоге Арсений все чаще думал о том, что каким бы заботливым и чутким Егор ни был, то ли в силу своей природной способности, то ли просто по-человечески умея проникать в глубину подсознания, но в итоге он никогда на самом деле парня не понимал. Никто в этом блядском городишке не понимал, на самом деле. Только мама могла. Но она уже давным-давно отправилась к ангелам.       Чтобы спрятаться от ненужных воспоминаний, Арсений снова сминает в руках неприятно влажную розовую бумажку. На этот раз не перечитывает первое предложение и вместо этого пробегается глазами по самой нижней строчке.       Вороний переулок, 4. Парень смутно представляет себе, где именно это находится. Он был в том районе всего однажды, когда мама, тогда еще живая и здоровая, взяла его с собой на врачебную практику. Татьяна Попова, которую друзья и родственники предпочитали называть просто Танюшей, была Заклинательницей. У представителей этого класса выбор был небольшой: после учебы ты либо шел в полицию на подхват к Солдатам, либо в медицину. Драться, несмотря на пометку в паспорте, Танюша никогда не умела, а вот к лечению имела какой-то особый дар, необычный даже для Заклинателей. Ее знал весь город, она несколько раз спасала от смерти прошлого Мэра и его детей. Вот только себя спасти не смогла. Черт его знает, что там была за болезнь, Арсений в медицине никогда не разбирался, даже несмотря на Егора под боком и детство, проведенное с бегающей по вызовам мамой. В любом случае это было что-то магического происхождения и слишком опасное. Оно убивало быстро. Мама едва ли успела настрадаться до того, как навечно закрыла глаза. Это радует больше, чем должно.       Арсений трясет головой. В голову сегодня лезет слишком много негативных мыслей из прошлого, эфемерных призраков боли, которую он запихал поглубже в сердце в надежде, что не выползет. Но дверцу, видимо, закрыл недостаточно плотно.       Так вот, Вороний переулок. Он находился в районе, где жили в основном менталисты: Эмпаты, Экзорцисты, Лунатики и даже самые отчаянные Сказочники. Последние, правда, редко решались жить под боком у классов посильнее. Но это место считалось опасным не столько из-за проживающих в нем людей, сколько из-за того, как оно выглядело.       Этот район называли Клубком. Имя говорило само за себя. Лабиринт бесконечных узких улочек, переплетенных друг с другом в причудливый узор, сжимавшихся и расширявшихся в самых неожиданных местах. Дома стояли там кривыми зубами во рту великана: разномастные, пестрые, отражавшие внутренний мир их владельцев, которые за свою жизнь повидали столько ужасов в чужих головах, что пытались таким образом отгородить самих себя от безумия. По факту этот фейерверк цвета, формы и размера был их крепостью, отгораживающей окружающий ад от их душ. Ну или шатким мостиком, эти две крайности соединяющим, тут уж как посмотреть.       Когда мама привела маленького Арсения в Клубок, у него разбежались глаза. Они остановились у большого ярко-оранжевого дома с треугольными окнами, хаотично разбросанными по кирпичной кладке, Танюша села перед сыном на корточки и взяла его за руки.       — Я не могу забрать тебя с собой в дом, дядя внутри серьезно болен, и я не хочу, чтобы ты заразился. Стой тут и не уходи, ладно? Я поднимусь, осмотрю его, сделаю все, что в моих силах и вернусь. Постараюсь закончить как можно скорее, хорошо? Только оставайся на месте, а то потеряешься, и мама тебя тут вечность искать будет.       Арсений, конечно, тогда пообещал послушаться и конечно же в итоге ушел. Побежал за красивой трехцветной кошкой, случайно потоптал клумбу какому-то богатому Экзорцисту и минут десять против своей воли танцевал извинительный брейк-данс. Потом примчалась злая мама, накричала на мужчину-менталиста, не выбирая выражений, пытаясь объяснить ему, что силы на ребенке применять незаконно. Потом уже он танцевал извинительный брейк-данс под негодующим взглядом Танюши. Она дралась плохо, но Экзорцисту об этом знать было необязательно. Ее грозного взгляда было достаточно, чтобы он выполнил любое ее требование.       После этого в Клубке Арсений больше не бывал. Егор несколько раз звал его прогуляться по лабиринту улочек, но он отказывался. Сначала элементарно не находил времени, потом это место стало напоминать ему о маме, а потом парень просто перестал предлагать. Видимо, слишком отчаялся.       Но теперь, глядя на адрес «Вороний переулок, 4», Арсений чувствует, как бьется о ребра его неспокойное сердце. Если он все же решится прийти в «Марионетку», ему придется пойти в Клубок, где он не был… Сколько лет? Шестнадцать? Наверное, так. Интересно, тот богатый Экзорцист все еще живет там? И стоит ли на том же месте рыжий дом с треугольными окнами? И живет ли там красивая трехцветная кошка? И кто же он такой, этот владелец кукольной мастерской «Марионетка» …?       Живот громко урчит, прерывая поток вопросов.       — Черт, — выругивается вслух Арсений. На секунду закрывает глаза, собирая разлетевшиеся по далеким галактикам мысли в кучу. Моргает пару раз и встает из-за стола, еле заставив себя выпустить из рук розовую бумажку. Нужно поесть. В последний раз он перекусывал утром, когда ходил в Университет забирать свою последнюю выплату. Такую в течение первого года после выпуска получали все молодые горожане. «Партувиль заботится о своем будущем» — гласил лозунг на каждом конверте с деньгами, который получали бывшие студенты. Действительно, эти копейки в комбинации с добротой Егора буквально спасали Арсения от голодной смерти в течение целого года.       Выпустившись из Университета и получив официальный штамп с надписью «Художник» в паспорт, парень надеялся найти работу довольно быстро. На парах им говорили, что мультипликационные агентства постоянно ищут новых сотрудников, а на фабриках по производству продуктов вообще всегда нужны свободные руки, и проблем у них не будет. Вот только в реальности дело обстояло совсем не так.       Люди в агентствах действительно были нужны. Вот только не Художники. Сказочники, Эмпаты, даже Менестрели — это пожалуйста. Но Арсению все отказали. С одной и той же фразой: «Штаб аниматоров уже набран. Мы свяжемся с Вами, если вакансия освободится».       Никто еще не связался. За целый год…       А на фабриках от него каждый раз требовали опыт. А откуда он возьмется, если его никуда не берут?       Парень подходит к холодильнику и открывает дверцу. Там мышь повесилась. Как он и предполагал, впрочем. Как будто еда могла сама материализоваться, если бы он об этом хорошенько подумал.       Хотя… могла ведь. Когда иного выхода не остается, приходится действовать проверенными способами.       Арсений вытаскивает листок из барахлящего принтера, доставшегося ему в наследство от отца, после смерти жены вынужденно покинувшего город, выуживает из органайзера обгрызенный карандашик, по размеру чуть меньше мизинца, и намечает контуры банана. Аккуратно закрашивает его, пытаясь придать хоть какой-то аппетитности. Получается плохо. В такие моменты Арсений начинает жалеть, что прогуливал семинары по натюрмортам. Его всегда больше интересовали пейзажи и тела, чем предметы. Теперь же приходится расплачиваться за собственное разгильдяйство.       Добавив финальные штрихи и пошаманив над рисунком так, как их учила Алла Никитична, престарелая преподавательница теории измерений для неодушевленных объектов, парень снимает с листа вполне себе терпимый банан. По крайней мере он думает так до тех пор, пока не очищает его от кожуры. Внутри фрукт кое-где подгнил и в целом выглядит так, будто пролежал неделю на столе в жаркой комнате. Еще раз напомнив себе, почему именно обычно не рисует себе еду, Арсений откусывает маленький кусочек и морщится. На вкус банан отдает стружкой от ластика и пылью. А еще, что не удивительно, гнилью. Но приходится доедать. Иного выхода нет. До приезда Егора еще около двух часов, а живот усердно урчит на мотив «Crair de Lune». Да и показывать парню, что он не в порядке и совсем на мели, Арсений не собирается. Он готов есть что угодно, лишь бы не показывать Булаткину свою ничтожность.       — Мне сто процентов нужна работа, — говорит он себе, сплюнув на освободившийся лист непонятно откуда взявшуюся в банане косточку. — И желательно, чтобы она не была связана с натюрмортами… ***       Партувиль изнутри похож на большой парк аттракционов. Пестрый, угловатый и такой хаотичный, что в нем легко потеряться. Он маленький и при большом желании можно обойти его за пару часов, но на деле это бы не получилось провернуть так просто. Ведь по пути обязательно случайно натолкнешься на не самых доброжелательных личностей или заплутаешь где-нибудь в кривых и косых проулках.       Партувиля нет на карте, да и никто из внешнего мира о нем не знает. Потому что тут живут изгнанные. Поселились вечность назад и, кажется, застряли навсегда. Его жителей нельзя назвать магами в полном смысле этого слова. Когда-то, возможно, они ими и были, в гуще веков, в толще поколений, но потом, из-за классовой системы, началось вырождение, и теперь в крови местных течет что-то одно — какая-то своя особенность, выделявшая их из толпы и одновременно равняющая с ними.       Шагая по узеньким улочкам Клубка по направлению к Вороньему переулку, Арсений думает, как же сильно все это ненавидит. Кем бы были они все, если бы не законы о сертификации, если бы не вся эта магическая лабуда с тем, что кем родился, там и пригодился. Кем бы был он, если бы его обучали не только рисовать картинки, но и читать эмоции, как Эмпатов, или будущее, как Оракулов. Никто не знал. Внутреннее тщеславие бушует в нем уже давно, кричит в пустоту: «Заметьте меня, изберите меня, примите наконец мою важность!» Но остается пустым местом на ботинке у класса повыше. И это бесит. Потому что если бы не это место, он мог бы стать великим.       Егор все-таки пришел вчера. С орехами и вином, как обещал. Долго уговаривал Арсения отказаться от своей задумки. Мы не знаем, что это за чертовщина, говорил он. Может быть, это ловушка. Может быть, ему там сделают больно. В Партувиле никому нельзя доверять. Но парень был настойчив в своем выборе. Ему нужна была работа, позарез нужна. И когда выпал шанс что-то поменять в своей жизни, он не мог все профукать.       Поэтому, в конец разозлившись, выставил Егора за дверь, злой и раскрасневшийся. И попросил больше никогда не приходить в его дом, раз тот не может поддержать его простое человеческое желание быть всего лишь нужным. Фундук и игристое он конечно же оставил себе…       Арсений оглядывается на Часовую Башню, обиталище Мэра, и ежится. Чертов город со своими чертовыми правилами. Вот бы отсюда исчезнуть.              Вороний переулок, 4 оказывается таким же корявым, бесформенным, гипертрофированно ярким домом, как и все в Клубке. Только ниже остальных и будто бы тяжелее для восприятия. От него исходит опасность, или Арсению только так кажется. Над дверью красуется выведенная готическим шрифтом надпись: «Марионетка». И все тот же символ человека, подвешенного на веревочки.       Что-то молит Арсения не входить внутрь. Что-то кричит ему остановиться. Но он не слушается. Слишком нуждается в работе, слишком устал от всего происходящего, слишком сильно хочет быть полезным наконец этому дурацкому городишке. И слишком велико его тщеславие, жаждущее внимания.       Поэтому он переступает порог. В кромешную темноту. Зовет тихо, пытаясь дрожащими пальцами нащупать хоть что-то:       — Извините, я нашел вашу листовку. Хотел бы устроиться ассистентом. У меня есть сертификат Художника.       Но договорить ему не дают. Чьи-то руки мягко обвивают его со спины, и губ касается мокрая тряпка. В нос ударяет резкий запах хлороформа и чего-то, чем раньше всегда пахло от матери, — трав и магии. Он не успевает вырваться, незнакомец за спиной зажимает ему нос сильнее, и парень чувствует, как перед глазами все стремительно теряет краски. А потом он лишается сознания, лишь кончиками пальцев цепляясь за мысль, что может быть, оно и к лучшему… ***       Из соседней комнаты слышен звук циркулярки. Она молится о прощении и о помиловании, и Арсений различает в ее визгливом крике свой собственный голос. Хочется вступить с ней в гармонию, а ещё лучше в какофонию, но он лишь закрывает глаза и старается дышать не так загнанно. Пару часов назад пытался быть как можно громче. Теперь же просто мечтает, чтобы не услышал и не вернулся. В нос ударяется запах кислого железа. Почему-то парень уверен, что это от него. От его щек, на которых слезы смешались с запекшейся кровью. Или от ладоней. Арсений их уже не чувствует, а из-за веревок не может оценить масштаб ужаса, но уверен, что картина заставит его организм распрощаться с завтраком, который Он в него утром впихнул насильно. Парень непроизвольно всхлипывает от фантомного ощущения пальцев, сжимающих его щеки в попытке заставить рот приоткрыться.       Звук циркулярки смолкает, и сердце уходит в пятки. Хотя есть ощущение, что оно оттуда и не возвращалось все эти долгие часы. Дверь, ведущая в соседнюю комнату открывается, и Он заходит внутрь, отряхивая мясницкий фартук от металлической крошки. На губах играет улыбка, которая на первый взгляд кажется радушной. Встреть Арсений его на Большой Ярмарке у Часовой Башни, точно бы согласился посетить его мастерскую. Теперь-то он прекрасно знал, насколько страшным бывает обаяние.       — Привет, малыш Арсений, — за черными очками не видно глаз. Интересно, какого цвета его радужки…? — Скучал по мне?       Хочется плюнуть ему в лицо, но кляп во рту не даёт этого сделать. Поэтому лишь агрессивно мотает головой, так, что веревка, не туго замотанная вокруг шеи, начинает неприятно тереться о кожу, оставляя уродливые красные следы. Арсений знает, что Ему это не понравится.       — Эх, очень зря, — Он оказывается около парня за два размашистых шага и сжимает подбородок пальцами, фиксируя в одном положении. Не позволяет сделать так, чтобы он собственноручно оставил на теле отметины. — А я наконец-то доделал твой подарок.       Он достает из кармана коробочку, такую, в которые обычно кладут помолвочные кольца прежде, чем сделать предложение. Арсений знает, что внутри. Знает, почему работала циркулярка, почему Его неприятно розовый фартук был в металлической стружке. Но когда Он осторожно открывает коробочку, держа ее на вытянутой ладони, как самую дорогую ценность, и парень видит их, плохо становится физически. На мягкой подушечке из красного бархата лежат шарниры. Три блестящих черных болта, идеальная форма. Ручная работа. Так было написано у него в листовке. «Куклы ручной работы».       — Нравятся? — Он не дожидается, пока Арсений что-то сделает, и осторожно поднимает и опускает его голову за подбородок в кивающем жесте. — Умничка.       Улыбается, все так же радушно и добавляет:       — Ты будешь самым красивым. Я буду тобой любоваться. Ты же так хотел, чтобы тебя заметили? О, поверь мне, я это сделал. В том костюме, который я для тебя сшил. Я буду пялиться только на тебя!       Хотел. Хотел. Хотел. Хотел быть заметным, хотел быть нужным, значимым. Видимо, этот монстр, стоящий сейчас перед ним с шарнирами в руках, — Менталист. А может, кто-то еще хуже. Демон, точно демон. Не может у обычного жителя Партувиля быть больше одной способности. Не может простой человек из этих краев читать мысли и клепать из людей живые куклы на раз-два. Но это чудовище на такое способно без зазрения совести. Совсем юный парень, пусть Арсению и не удалось нормально его разглядеть, высокий, красивый даже. И такой… холодный.       — Ну чего же ты раскис, малыш Арсений, — Он считывает его реакцию и, будто успокаивая, проводит ладонью по лицу. И тут же парень чувствует ударную волну боли в области шеи. — Ещё чуть-чуть, и ты никогда не будешь грустным. Ещё чуть-чуть, и ты всегда будешь смеяться. И на тебя все будут смотреть. Я буду смотреть.       Под кожу проникает игла с чем-то, остро режущим внутренности на части. Его ледяные руки чертят контуры каких-то узоров на запястьях, на плечах, на шее, на бедрах и коленях. Кровь, кажется, вскипает в буквальном смысле слова. Последнее, что Арсений успевает увидеть перед тем, как снова провалиться в бессознательность, — это большой скальпель в Его длинных аристократических пальцах. ***       Когда он в следующий раз распахивает глаза, ощущение такое, что он провел сутки под водой — водолазом или утопленником, в целом не имеет значения. Все конечности ощущаются ватными и какими-то чужими. А может и не ощущаются вовсе, а это всего лишь эффект постоянства памяти.       Он смутно помнит, что было до. Едва ли сможет сейчас назвать свое имя. Последнее, что маячит перед глазами вспышками — было очень больно. Сейчас — блаженно никак. Он крутит руками — тем, что должно было когда-то ими быть, — и обнаруживает алые веревки, скрутившиеся в тугие узлы на его запястьях. Хотя… не на запястьях. На шарнирах.       Крик вырывается из глотки сам собой. Он наклоняет голову и чувствует, как скрипит металлический шарик, ввинченный то ли напрямую в позвоночник, то ли еще какое-то столь же извращенное блядство. Осматривает себя, остро желая заткнуть уши, потому что звук, который издает все его тело при малейшем движении, напоминает скрежет ногтями по стеклу.       Он одет во что-то красивое — этого не отнять. Строгий костюм сидит как влитой. Будто бы с него и впрямь кто-то заранее снял мерки, чтобы подогнать по фигуре каждый сантиметр. Вот только ноги и руки обмотаны красным, а в коленях, бедрах и даже, кажется, лодыжках он чувствует сталь. А может он чувствует металл и во всем теле, просто боится, отчаянно боится это признавать.       — Не ори, — из соседней комнаты выходит парень. В голове образы мучительной боли отматываются назад и назад, пока наконец не доходят до этого лица. Он все еще в очках, но теперь разглядеть его удается лучше. Кудрявые волосы, челка падает на скрытые темными стеклами глаза. Высокий рост, худоба, пусть и не аномальная, как у Художников в мультфильмах, но какая-то нездоровая. Кожа бледная-бледная, по-призрачному невидимая. И длинные аристократические пальцы. От вида этих пальцев его передергивает, потому что фантомные прикосновения к телу возвращаются лавиной.       Замечая, что его разглядывают, парень не ухмыляется злобно. Не наслаждается произведенным эффектом, а скорее тушуется, спеша занять кресло в углу комнаты.       — Кто ты такой? — Арсений наконец вспоминает свое имя. Мысли движутся кисельно медленно, и кажется, что и голову его это чудовище модифицировало, насыпав туда металлической стружки. Когда он начинает кричать снова, челюсть тоже неприятно скрипит. Неужели Он и туда вставил шарниры?       — Не важно, — отзывается незнакомец. Он взмахивает рукой, и из соседней комнаты к нему подплывает бокал с вином. Белым игристым, чтоб его. Арсений тушуется, глядя, как чужие обветренные губы касаются стеклянных стенок. Он не знает, что это за способность. Он ни разу за свою недолгую жизнь не видел, чтобы какой-то класс в Партувиле использовал телекинез.       — Кто ты такой, черт тебя дери! — снова выкрикивает он, и от дрожи в его теле веревки начинают раскачиваться. Туда-сюда, туда-сюда, как на качелях.       — Следи за языком, сладкий, — Он морщится, делая очередной глоток вина. — Я не позволю своей куколке использовать такие грязные слова.       Арсению кажется, что на секунду он обиженно надувает губы. Совсем как маленький ребенок.       — Я не твоя кукла! — звучит жалко, потому что парень прекрасно понимает, что это не так. Но пытается устроить бунт, хоть как-то показать свой характер. Вывести этого человека — или все же не человека — из себя. Но тот лишь пожимает плечами и выдает едва ли не роботизированно:       — Ты привыкнешь.       От этого холода в голосе, от этой переменчивости в чужом настроении Арсений злится еще больше, предпринимает безуспешную попытку выпутаться из нитей, обвивших его тело, раскачивает себя взад и вперед, как на самой безумной карусели. Чудовище с красивыми пальцами лишь смотрит на его бесплодные попытки и качает головой.       — Не стоит, — это все, что он говорит.       — Ты же понимаешь, что меня будут искать! Егор придет и вытащит меня отсюда. Он знает, куда я пошел, — Арсений пытается снова и снова, и снова.       — Егор мертв.       — Что?       — Егор Булаткин скончался вчера во время смены от отравления трупными газами, — размеренно выдает незнакомец.              Арсений в шоке. Ладно бы он попал в лапы маньяку, который непонятно зачем превратил его в живую куклу, на это он напросился сам. Но Егор? Вечно осторожный, рассудительный Егор? Парень не поверил бы в это ни в одной из вселенных.       — Ты мне врешь! — рычит он, дергая правой рукой. Все еще надеется, что веревки оборвутся.       — Нет, — отзывается чудовище. — Если хочешь, я принесу тебе утреннюю газету. Об этом писали в новостях.       Он поднимается со своего места и подходит ближе. Не прикасается, не делает ничего. Лишь смотрит.       — И хватит вырываться, нити прочнее, чем любой металл в этой вселенной.       — Зачем тебе это? — Арсений не верит. Ни в смерть Егора, ни в то, что нити нельзя разорвать. Он удивляется собственной выдержке, ведь еще не впал в истерию. Еще не навредил кому-нибудь своим страхом и злостью на этого человека перед ним, на всю ситуацию в целом. Возможно, какая-то умирающая часть сознания прекрасно понимает, что это ничего не даст кроме мучений.       — Не твое дело.       — Скажи мне хотя бы, как тебя зовут.       — Не твое дело.       Арсений закатывает глаза, но чудовище перед ним лишь пожимает плечами и уходит, ничего так и не сделав. Парню кажется, что когда высокая бледная фигура скрывается в соседней комнате, оттуда доносится сдавленный всхлип. ***       Егор и правда мертв. Арсений пытается узнать у своего похитителя, причастен ли тот к смерти Булаткина, но Он лишь пожимает плечами.              — Зачем мне убивать твоего дружочка, если мне нужен был только ты? — каждый раз уточняет он, и снова кажется, будто Арсений разговаривает с ребенком.       Он отказывается от еды, которую ему приносит его невольный тюремщик. Блюда выглядят аппетитно, красиво даже, но Арсений слишком горд и слишком ненавидит этого парня, чтобы принимать его подачки.       В какой-то момент его перестают спрашивать. Он просто подкручивает какие-то механизмы, на которых держатся нити, и рот Арсения открывается непроизвольно. Первый раз парень этому удивляется. Потом понимает, что по сути он ведь марионетка. Абсолютно покорная хозяину. Он не понимает, почему загадочный сумасшедший не пользуется этим чаще, не заставляет его делать что-то грязное в собственных интересах, а всего лишь кормит.       Арсения это устраивает, но в то же время настораживает.       А еще Он смотрит. Очень много и долго смотрит на парня, неотрывно и чувстственно. Как и обещал. Сидит в своем кресле в углу комнаты и наблюдает. И где-то в потаенной, тщеславной части мозга Арсению это безумно льстит. Льстят костюмы, которые этот сумасшедший для него шьет на каждый день недели. Льстит то, с какой осторожностью Он касается обнаженного тела парня, когда его переодевает.       И тем не менее Арсений ненавидит это так сильно. Новое тело позволяет ему не спать, поэтому по ночам он кричит в попытке доканать своего похитителя, заставить его сдаться, отпустить на волю. Но тому хоть бы хны.       Арсений орет бесконечно, срывая голос, матеря по чем зря этого человека, его дом и его жизнь, но тот на утро вновь и вновь возвращается к нему с тарелкой оладий и своей странно смущенной улыбкой, облаченный в привычные черные очки. В какой-то момент парень перестает хотеть узнать его имя. Вместо этого он начинает мечтать увидеть его глаза. ***       — Так зачем я тебе?       Он отвлекается от варки какого-то зелья — Арсений лишь недавно узнал, что знахарничать это чудовище тоже умеет — и смотрит пристально на свою куклу из-за стекол очков.       — Я же тебе уже говорил, что я не отвечу на этот вопрос.       За прошедшие месяцы — Арсений насчитал два, хотя на него полагаться не стоило, он вел статистику лишь по тому, сколько раз его тюремщик ложился спать — они начали разговаривать. Точнее разговаривал в основном Попов. Парень просто однажды от скуки завел монолог о том, как тяжело приходится Художнику пробиться в люди. Потом рассказал молчаливой пустоте в лице чудовища в черных очках о том, какими были его родители, и о смерти мамы тоже рассказал. Потом было что-то про хобби, про учебу в Университете, про попытки найти работу. И в конце концов — про Егора, на этот раз уже по Его тихой просьбе.       — Не, ну я правда не понимаю. Ты меня не трахаешь, хотя мог бы, не делаешь вообще ничего противозаконного. Просто пялишься, как маньяк.       — В твоей голове я и есть маньяк, — чудовище усмехается краешком губ. Иногда в нем просыпается эта сущность чертенка, перемешанная с менталитетом ребенка, и эти контрасты настолько кривые, что пугают.       — Ну а как еще? Ты меня заманил в свою мастерскую, превратил в куклу и теперь я вишу у тебя дома, как элемент декора, — Арсений возмущается не на шутку. Ну правда, о чем этот сумасшедший вообще говорит. Как не считать его маньяком после всего, что он сделал?       — Ты сам этого захотел, — а вот и аргумент. Арсений прикусывает язык. Что ж…       — Я же не хотел, чтобы меня превращали в марионетку, изолировали от общества и владели мной, как игрушкой. Я не хотел лишаться свободы, — выплевывает он раздраженно.       — В этом мире приходится чем-то жертвовать, знаешь ли, — отзывается чудовище таким голосом, будто точно знает, о чем говорит. — Ты либо предмет искусства в музее, которым все восхищаются, вот только он совсем лишен свободы в передвижениях и желаниях, либо разнорабочий на заводе, который свободен делать все, что угодно, и пойти, куда угодно, только ограничен в средствах, времени и в итоге никому не нужен.       В Его словах есть резон. Арсений и сам много об этом думал, но так просто соглашаться не спешит.       — Но ты сделал выбор за меня, это некрасиво! — парирует он.       — Я за это уже поплатился, поверь мне. Хотя, — чудовище чешет подбородок, за последние дни обросший короткой темной щетиной, — не понимаю, почему это так плохо. Все всегда за всех делают выбор. За тебя же когда-то кто-то решил, что ты должен стать Художником. За твою маму кто-то решил, что она должна умереть от какой-то вариации чумы, которой ее заразил один из клиентов, на мой скромный взгляд намеренно. За твоего отца Мэр решил, что он должен свалить из города. А за меня решили, что я… — он осекается на середине предложения, и Арсений, до этого так отчаянно желавший спросить про мать, пристально смотрит на человека перед собой.       — Что ты…? — уточняет он, щурясь.       — Не важно, — чудовище пожимает плечами, снова уползая в свой домик скрытности. — И хватит называть меня чудовищем в своей голове, это бесит.       — Ты же мне так своего имени и не сказал, как я еще должен тебя называть? — возмущается Арсений.       — Антон, — бросает парень и поспешно выходит из комнаты.        ***       Антон тянет за веревочки, и Арсений тяжело вздыхает.       — Что-то не так?       Все хорошо. Только руки ломит от узлов, а голова раскалывается от мигрени. А еще пить хочется. И каждый день приравнивается к неделе. Но Арсений ему об этом не скажет, не уронит ни слезинки, ни лишнего звука. Слабость — это слабость. Тем более сам напросился, сам сюда пришел. Сам сделал выбор — стать таким, нашарниренным, едва ли живым, зато нужным, нужным, мать его. А Антон… он ведь не виноват, что иногда делает больно своей игрушке? Нет, так и должно быть. Антон — маленький ребенок. Ему нравятся куклы. Ему нравится играть. И пусть он выглядит взрослым… он не вырос из игрушек. Он только-только до них дорос. Чтобы понять это, Арсению понадобился год и сотни бесконечных разговоров с занесением в личное.       — Обними меня.       Он обнимает. Он единственный, кто обнимает Антона. Антона, который превратил его в куклу. Антона, который после старался не плакать, глядя на свое творение, и трясся, трясся то ли от страха, то ли от восхищения — в тот первый день Арсению не показалось, рыдания в соседней комнате и вправду были. Они были каждый день, правда потом парень научился их скрывать. Обнимает Антона, у которого радужки оказались болотными — он впервые снял очки спустя почти полгода, и Попов утонул в том свете, который излучали его зеленые-зеленые глаза. Не метафорическом, а самом настоящем, неестественно неоновом, будто бы Антон весь с ног до головы был радиоактивным.              Арсений единственный, кто целует его в уголок губ по утрам и готовит завтраки — Антон начал снимать его с веревок раз в пару дней после того самого разговора, когда назвал свое имя. Арсений единственный, кто его слушает. И слышит. И единственный, кто замечает, как ночью Антон, случайно отрубившийся прямо в своем кресле в углу, зовет маму. Срывается на истеричный крик, глотает соленые слезы, впивается когтями в диванную подушку. Арсений — единственный, кто привык к нему. Прирос, пришился и может быть даже как-то болезненно полюбил, извращенно, как и все, что происходило в стенах этого дома на отшибе Партувиля.       Он тут уже несчетное количество времени. И Антон почти всегда с ним. Он и правда смотрит, как и обещал. Любуется безумно, впитывает каждый миллиметр кожи Арсения, будто перерисовывает на подкорку мозга по штриху. Он буквально облизывает чужое кукольное тело взглядом, жаждет его страстно и откровенно, и Арсений больше не скрывает, как сильно это льстит. И спустя вечность своего пребывания здесь он перестает Антона винить. Первое время — ненавидит его до потери сознания, кричит и просит вернуть ему прежнюю жизнь, прежнее тело, которым он мог свободно управлять, прежних друзей и увлечения. Просит вернуть Егора, потому что все еще верит, что именно Антон его убил, хотя тот клянется и божится, что это лишь несчастный случай, и он бы не коснулся никого, кроме Арсения. Потом наступает период смирения — он для этого проходит все пять стадий и понимает, что на самом деле все закономерно. Он же сам хотел убежать, скрыться где-то от мира, который его не принял. А тут нашел дом и человека, который самым варварским способом оставил его рядом — перекроил, переделал, но дал новую жизнь. Новое я и новый смысл просыпаться по утрам.       Антон не плохой. Просто любит пахучие зелья и рисовать узоры на стенах лягушачьей кровью. Любит старые ботинки, уродливые деревья, кошек. Небо цвета прокисшего киселя, шить красивые костюмы на каждый день, манку с комочками, пластинки Фрэнка Синатры, макраме, текилу и камешки бирюзы. А еще не раз говорил, что любит Арсения — свою живую, заводную куклу. Признавался в этом однажды, напившись до безумия и впервые плача перед парнем не во сне, а относительно осознанно. Покаялся, что все это — похищение, шарниры, боль, — просто попытки спастись от одиночества, попытки быть с кем-то рядом, с кем-то настолько же красивым, как Арсений. Потому что он удивительным образом — все, что осталось от прошлого. От его родителей, о которых Арсений знает совсем немного. Только то, что они умерли пару веков назад. Оставив Антона, странного, не вписывающегося в мир мальчишку, выживать в одиночку, учиться управлять своими способностями, ошибаться и грешить. И бежать, бежать так далеко от дома, как только позволяет вселенная. Потому что в любом уголке огромного мира его ждала смерть. Он и впрямь был демоном. По крайней мере, ему так говорили. Он ничего не знал о себе и силу свою открывал спонтанно и болезненно. Не умел контролировать себя. Возможно, во многом поэтому парень сейчас и был здесь, подвешенный на ниточки.       Еще один толчок вверх. Но на этот раз боли нет.       — Так лучше? — спрашивает Антон. Он незаметно ослабил узлы и теперь водит контрастно холодными пальцами по вмятинам на коже. С такой нежностью, которой Арсений никогда не чувствовал.       Антон позволил себе касаться Арсения спустя уйму времени. Кажется, парень даже сам попросил. Массаж или что-то в этом роде. Или первой была просьба о дрочке? Он совсем запамятовал, но это и не важно. Важнее теперь скорее то, что Антон не боится больше подходить близко-близко, едва ли не касаясь носом его носа, смотреть своими болотами в его моря. И даже улыбаться не боится, потому что знает, что на него больше не начнут кричать. Арсений привык к нему слишком сильно. Какую бы глупость демон не сотворил в начале, как бы больно не сделал парню, теперь он всячески пытается загладить свою вину. Он так медленно выстраивал это доверие между ними, что теперь страшится допустить даже крохотный прокол. Он не хочет потерять… не куклу уже даже, не игрушку, а живого человека, который позволил ему скрасить вместе одиночество.       — Да, лучше, — ответ глотается, и Антон тянется за поцелуем. И Арсений не может отказать. Все, что угодно, для своего кукловода. Все, что угодно, для одинокого мальчика, для маленького сумасшедшего ребенка, который просто хотел, чтобы его обняли.       Прикосновения становятся интимнее, и это тоже не новость. Они уже делали так. Антон хотел близости. Арсений не мог ему отказать. Ладно, на самом деле в какой-то момент он и сам захотел. Ладно, об этом он тоже сам попросил. Потому что поймал себя на мысли, что пальцы у Антона — слишком, кудри у Антона — слишком, глаза у Антона — слишком. И что он хочет Антона… слишком. Ужасная пошлость, ненормальность, болезнь? Наверное. Но Арсений сделал выбор.       И сейчас все повторяется по привычному сценарию. Его кукловод забирается пальцами под складки его костюма — он нашил ему целую кучу, на каждый день недели в блядском году. Водит подушечками по рельефу мышц, пересчитывает ногтями ребра, слегка царапая, обводит ареолы, сжимает горошину соска до покалывающей приятной боли. Арсению никогда не нужно ничего делать, Антон со всем справляется сам. Сейчас — не исключение.       Чужие горячие пальцы движутся проворно и быстро. За пару сотен лет, которые Антон живет на свете, эти пальцы попробовали себя в разных ремеслах. Но Арсений знал, что был его первым сексуальным партнером. Первым, кому кукловод смог доверить не только свою израненную, извращенную душу, но и такое же тело, поломанное и покрытое мелкими шрамами собственной неуемной энергии. У Антона были крылья, и это единственное, что он никогда своей марионетке не показывал, но во всем остальном постепенно переставал стесняться.       Сейчас он оставляет в покое торс парня, переходит ниже, к застежке на джинсах, быстро расстегивает пуговицы, и одежда сама сползает на пол. В подвешенном состоянии — свои плюсы, пусть конечности и затекают нещадно. Антон ослабляет узлы еще сильнее, позволяя Арсению почти коснуться пятками пола, и встает на колени. Он — чуть выше парня, и это явно плюс, потому что сейчас член Попова оказывается прямо перед его губами. Он пока не возбужден, лишь слегка-слегка напряжен, и Антон, не любящий ждать, спешит это исправить. Проводит языком от основания вверх, легонько дует на головку, и Арсений тихонечко стонет, зная, как нравится кукловоду слушать его голос. Он Антону нравится весь, без остатка, пусть и в таком кривом и болезненном восприятии, и это льстит до безумия, хоть и пугает так же сильно.       Демон не останавливается ни на секунду, он вылизывает его с такой самоотдачей, с таким желанием, будто бы касаться члена Арсения для него — самое приятное занятие на свете. Он выводит языком узоры по выступающим венкам, считывая их, как карту, целует мягкую кожу, то и дело легонько всасывая ее в рот. Обводит постепенно наливающуюся кровью головку по кругу, помогает себе пальцами, щекоча прикосновениями. А потом, чувствуя, что парень готов, вбирает член Арсения до половины. Он за это время наловчился сосать, теперь только этим может довести парня до пика, хотя никогда не останавливается после, играя на гиперчувствительности. Любит доводить Арсения до множественных оргазмов. Сейчас Антон лишь стонет вот так, не выпуская, заставляя волну вибрации пройтись от бедер прямиком в мозг и вынуждая Попова ответить себе эхом нового стона. Потом выпускает член изо рта, облизывается и насаживается снова, на этот раз уже до основания, упираясь носом в короткие темные лобковые волоски. А потом, словно переставая себя сдерживать, повторяет это из раза в раз, все резче и резче, пытаясь в процессе помогать себе еще и языком. У него на длинных-длинных ресницах скапливаются слезы, и Арсений заворожен. Он впитывает глазами эту картинку — Антон на коленях трахает собственный рот его членом, пальцами поглаживая мошонку, иногда сжимая ее слегка резковато, на грани боли. Его кудри щекочут парню пах, и хочется то ли засмеяться, то ли заплакать от количества единомоментных ощущений.       Антон доводит его до пика и отпускает, позволяя кончить в первый раз. Сценарий всегда один. Следующим шагом он крутит ниточки так, чтобы Арсений опустился на колени спиной к нему. В такие моменты парень может наконец почувствовать свое тело, онемевшее от долгого висения в одном положении, и от этого возбуждение и удовольствие возрастают в разы. Поэтому второй стояк, болезненнее первого, не заставляет себя долго ждать. Его стон смешивается со скрипом шарниров и лязком механизма. Красные нити на запястьях и бедрах сейчас кажутся ужасно развратными, и парень в очередной раз убеждается в том, как красиво Антон затянул узлы. Его тело будто оплетено сетью из красного. Они будто всего лишь два извращенца, пробующих шибари, а не кукла-марионетка и ее кукловод-демон. Все до смешного просто.       Антон привычно медленно его растягивает. Так плавно и осторожно, будто бы Арсений хрустальный. Будто бы они не делали все это каждый божий день, будто бы эта нежность была необходимостью. И парень принимает это с благодарностью, выгибается в спине, натягивая ниточки, позволяя им впиться в свою кожу чуть сильнее, потому что легкая боль, смешивающаяся с касаниями Антона, сносит башню. Пальцы скользят в нем со святой простотой, то и дело задевая простату, потому что невозможно длинные и тонкие, красивые-красивые.       И Арсений, не из нужды, а потому что хочет, молит Антона войти в него по-настоящему, подарить ему второй оргазм подряд, чтобы избавить от этой тянущей боли в члене, от этого желания просто кончить наконец с криком, с серебром мушек перед глазами. И тот слушает беспрекословно, заменяет пальцы своим членом, сразу задавая ритм. И парень может лишь догадываться, как красиво все это выглядит — плетение нитей на его теле, контрастирующее с бледной кожей, откляченные ягодицы, его стоны и Антон в нем, входящий резко и одновременно все еще как-то влюбленно.       Им обоим много не надо. Кукловоду даже не нужно касаться его во второй раз — просто вколачиваться вот так вот, резковато, но при том слюняво нежно, целовать в лопатки, склоняясь под каким-то неестественным углом, чтобы достать губами чужой кожей. И это единение двух извращенно больных друг другом тел заставляет их достигнуть пика: Антона — с рыком, Арсения — со скулежом, лишь от одного члена в заднице.       А потом демон осторожно отмывает его от собственной спермы и сетует на то, что костюм потом будет сложно отстирать. И парень впервые, кажется, за прошедшую вечность, тихо хихикает.       Да, все это — совершенно ненормально. Да, он конченый идиот. И да, он теперь почти доволен такой жизнью… ***       — А если я тебя отпущу, что ты на это скажешь? — Арсений готовит ужин после очередного страстного секса. Антон заставил его кончить трижды — сначала от минета, потом от языка, а потом и от члена. В третий раз — насухую. Затем отвязал и отправил в ванную вымывать сперму из шарниров.       Они живут вместе уже полтора года, и последние несколько месяцев Арсений почти никогда не остается привязанным дольше, чем на сутки. Он постепенно изучает возможности своего кукольного тела, помогает Антону с какими-то пугающими ритуалами, учится магии других классов вместе с демоном, и оказывается, у него есть природная склонность к заклинательству, передавшаяся, по всей видимости, от мамы.       Они, кажется, влюблены, Арсений и Антон. Теперь это не ощущается таким болезненным, как в начале. Потому что в итоге они — просто два человека, одиноких и нуждавшихся в чем-то ненормальном, чтобы обрести друг друга. Антон не убил его, не переделал. Лишь превратил в улучшенную версию Арсения Попова. И сделал своим не на физическом уровне, хотя и это тоже, но на эмоциональном.       А теперь он спрашивает, готов ли Арсений уйти.       — Я спрошу, зачем, — он переворачивает тортилью на сковородке и пытается не смотреть на сидящего за спиной парня.       — Ну… — Антон мнется и тушуется. — Ты же сам говорил, что хочешь свободы. Так я могу тебе ее дать. В человека обратно не превращу конечно, останешься куклой ты, к сожалению, навсегда, но…       — Заткнись, идиот, — Арсений наконец поворачивается к нему и закатывает глаза. — Не хочу я никуда уходить больше. Мне и с тобой вполне себе прекрасно.       И это, быть может, что-то, очень похожее на «я тебя люблю»…