Peacefield

Они появились у ворот Джексона внезапно – словно из ниоткуда. Не столько люди, сколько тени, выбравшиеся из причудливого сна. Окружала их музыкальная техника, диковинная и громоздкая, знакомая Элли лишь по выцветшим картинкам в старых журналах. Тот, что стоял впереди, представился Папой V Перпетуа, а тех, что позади – назвал Безымянными Гулями. И были они поистине безымянны. Их неподвижность была не живой, они стояли как точные копии друг друга, в мрачных фраках, где блестящей нитью был вышит человеческий скелет – смерть, что приоделась на карнавал. Лица скрывали плоскости хромовых масок. Ни проблеска, ни намёка на человеческую кожу. Но Папа… Папа был иным. Его лицо было скрыто наполовину. Верхнюю часть пожирало серебро черепа, а нижнюю покрывала чёрная, матовая краска, сливающаяся с тенью воротника. На мгновение Элли посетила безумная мысль – а маска ли это? Но затем её взгляд, скользнув за волнистые чёрные волосы, выхватил тонкий ремешок, врезавшийся в линию скулы крохотным намёком на искусственность. Это открытие было одновременно облегчением и разочарованием. Папа сказал, что они странствующие музыканты, несущие Слово через песнь. Он, учтиво поклонившись, попросил у Марии исполнить на площади всего лишь одну песню – после чего караван их фургонов навсегда скроется в пыли дороги. Мария собрала совет. Но совещались, на удивление недолго. Ни устрашающие маски, ни удивительные костюмы, не помешали им очаровать всех и каждого. Первыми прилипли, конечно же, дети. Кружили, стайками восторженных воробьёв, ловили каждый солнечный отблеск на лакированных гитарах, каждый щелчок тумблера. А следом, словно притянутая невидимым магнитом, собралась вся женская часть городка. Возникал тихий, но явственный гул – шепотков, смешков, вздохов. Они причащались к странным гостям осторожно, несмелыми касаниями: подойти, спросить что-то, залиться румянцем и отпрянуть, унося с собой наигранную таинственность. Гули отвечали им неизменно, механично и вежливо. Но эта холодная деликатность лишь разжигала азарт. Элли держалась в стороне, прислонившись спиной к шершавой коре старого вяза. Её коробило от этого зрелища… От всех этих блестящих глаз, от заискивающих улыбок. Быть одной из них? Нет, уж лучше простоять здесь столбом до самого заката. Однако уши, предательские уши, ловили каждый оттенок того голоса. Бархатистого, глубокого, проникающего под кожу без всякого спроса. И когда взгляд, – тьма и лёд – внезапно скользнул по ней, Элли почти прокляла себя: сердце, вопреки всякой воле, сорвалось с места. Он смотрел не на неё. Смотрел сквозь, туда, куда она сама боялась заглянуть. Дальше, чем простиралась память, дальше, чем рисовало воображение.

***

Папа шагнул к микрофону. Раздались аплодисменты, кто-то свистел. Он поднял руку, призывая к тишине. – Жители Джексона. – Он обвёл взглядом толпу. – У вас приятный городок. Настолько спокойно, так тихо, что я даже задумался... – выдержал короткую паузу. – Вы вообще здесь веселитесь? Последние слова он сказал с искренней улыбкой – и смех волной прокатился по площади. Затем Папа вновь мягко поднял руку – и люди затихли. Элли поразило, как легко он управлял ими, словно держал за невидимые нити. Стоило выйти на сцену, и весь город стал единым, внимательным существом. – Я знаю, вам всем нелегко. В мире, где каждый день приходится выживать, надежда – лишь призрак.  – он наклонился ближе к микрофону – Но пока вы его видите – ещё ничего не кончено. Первый аккорд взорвал Джексон – низкий, густой, как грозовой раскат. Толпа взревела, кто–то подпрыгнул, кто-то захлопал. Элли будто ударила волна – снизу живота, вверх, в грудь, в виски. Нет, так нельзя, – мелькнуло в голове. Но тело её предало. С каждой новой нотой сердце билось чаще, кровь стучала в ушах, по коже бежали горячие мурашки. Музыка не просто звучала, она вибрировала в воздухе, в стенах, в ней самой. Элли чувствовала, как этот ритм пробивает трещины в её панцире. И её стало страшно.

We all need something to believe in…

Строки, словно шёпот из другого мира, прошили её насквозь.

Until it’s over… but it’s not over yet.

Восторг, радость. И вдруг – почти невыносимая боль. Та, что жила в душе, с того дня, когда смысл её жизни вырвали с корнем. Но может, этот голос давал новый? Он пел, что тьма лишь время года, и зима не вечна. Что мечты могут быть рождены даже из бессмысленных рифм, а любовь – сиять ярче звёздных лучей. Голос Папы расходился по равнине, как гром, отражаясь от гор, будто сама земля слушала его. Он говорил о Чёрной Луне, замершей над Миром. И о спасении, что рядом с ним. О покое, за шаг до вечности. Всё вокруг практически растворилось. Элли моргнула – и поняла, что дышит с трудом. Толпа перед сценой шевелилась, внимая каждому слову, и каждым ударом сердца повторяя за ним.

We are the legion – join us!

Теперь каждый стал его дитя –  для них не осталось иного Бога.

One day, fate will find a way.

В висках стучало. Слова впивались в сознание, как гвозди. Это было невозможно, но она знала: он поёт только для неё. Звал. Тянул. Просил остаться с ним. И в этой просьбе – избавление от боли. А в каждом звуке обещание защиты – от той тьмы, что грызла её изнутри. И от той, что уничтожила мир. Папа не предлагал надежду. Он был ею. Когда от последней ноты осталось лишь эхо тишина продержалась миг, а потом взорвалась криками. Люди ревели, требовали ещё. Элли зажмурилась и поспешила отойти подальше. Голова гудела, кровь стучала где–то в горле. Восторг смолк, и тут же сменился тяжёлой пустотой. Горькой, вязкой, всеобъемлющей. Слёзы подступили сами собой. Судорожный вдох. Ещё один. И вдруг – голос. Тихо, и очень близко. – Дыши со мной. Она вздрогнула. Лёгкое, почти невесомое касание ткани к её коже. Элли открыла глаза. Перед ней стоял Папа. Или наоборот – она перед ним, лишённая всякой защиты. – Вдох… – он говорил медленно, как заклинание. Она подчинилась. Грудь поднялась, опустилась. – Выдох… Ещё. С каждым циклом сердце замедлялось, паника растворялась, теряя над ней власть. – Вот так, – сказал он мягко, отпуская её руку. Воздух между ними сразу остыл. Несколько секунд Элли вглядывалась в серебристую маску, пытаясь угадать черты. Ничего. Лишь отражение фонарей, зыбкое, обманчивое. – Кто ты? – спросила она, не выдержав. – Неверный вопрос. – Тогда… откуда ты? – И этот тоже, – Папа отступил, пряча руки за спиной. – Ты ищешь ответы не там, Элли. Она прикусила губу. Вдруг стало ясно – это последний шанс. – Правда возможно… начать всё сначала? Тень улыбки отразилась в его голосе. – Начать заново можно только то, что уже кончилось. – А если я хочу, чтобы всё кончилось? – слова сорвались прежде, чем успела подумать. А ведь она не могла признаться в этом даже себе. Папа не ответил сразу. Сделал несколько шагов, подходя вплотную. Наклонил голову, словно рассматривал не лицо, а душу за ним. Провёл рукой – не касаясь, лишь очерчивая траекторию по воздуху вдоль её щеки. Но пальцы его были так близко, что даже сквозь ткань перчатки она ощущала тепло. – Я вижу горечь сожалений. – прошептал он. – Вину, что терзает душу. Тени, зовущие тебя по ночам – люди которых не смогла спасти. Их смерти. Их кровь… Ты носишь их с собой. Каждый день. И так устала, да? Её ноги дрожали. Слёзы снова подступили, но она не пыталась их сдержать. Никто ещё не говорил с ней так – без осуждения. Без жалости. Рядом с ним она наконец не была ни Чудовищем, ни Спасённой. Лишь Собой. Папа отвёл взгляд, и воздух будто вернулся в грудь. Девушка облегченно выдохнула. Его глаза… в них можно было утонуть. – Ты ещё жива, Элли, – произнёс уже громче, словно подводя итог. – А жизнь – редкий дар. Особенно теперь. Шаг назад, пространство между ними разомкнулось. – Если захочешь Избавления… теперь ты знаешь, где его найти. Он развернулся, не дожидаясь ответа, и шаги его растворились во тьме. А Элли осталась – стоять среди шума и света, чувствуя, как внутри гулко отзываются его слова.

***

Они растворились с первыми лучами, уйдя бесшумно, также, как пришли. Казалось, не осталось в Джексоне ни одного человека, кто не вышел бы проститься. Мольбы висели в воздухе: «Останьтесь!», слёзы блестели на щеках, пальцы цеплялись за скобы фургонов – заберите нас, возьмите с собой, в тот мир, что звучал в вашей песне. Элли не разбирала слов Папы в ответ, но видела, как после них лица разглаживались, наполняясь спокойной, почти блаженной умиротворенностью. И даже когда тяжёлые створки ворот захлопнулись, город ещё долго гудел на низкой ноте. Навязчиво, лихорадочно шептал о песнях, костюмах-скелетах и о нём. О Папе, призраке обещания, давшим вкус покоя и тут же его забравшим. Он позвал – и они захотели пойти. А она? Элли замерла посреди площади, на том самом месте, где вчера грохотала музыка. Воздух ещё отдавал холодным металлом и призрачным запахом озона, но пространство, где стояла сцена, теперь было не просто пустым. Вырезанным из ткани реальности. Всё стихло. Но под её собственными рёбрами, в полости, где должно биться сердце, глухо и назойливо отдавалось эхо. Ритм мелодии. Послевкусие слов. И тут мысль. Странная, холодная, зацепилась за мозг ржавым крючком. Что–то было не так, не сходилось, ускользало. Нестыковка. Фальшь. Она, стиснув зубы, начала методично вызывать из памяти образы: Барабанная установка. Бас-бочка, тарелки, стойки – всё на месте. Синтезатор. Клавиши, педали, корпус – ничего не упущено. Гитара. Гриф, струны, дека… звук. Звук. Рев, рождавшийся в горле динамиков. Свет, вырывавшийся из прожекторов. Электричество. Слово хлестнуло, как искра. Провода. Их не было. Совсем. Ни единого чёртова кабеля. Ни питания, ни усилителей. Ничего, что по могло бы породить этот звук, свет, и этот голос, проникавший в кости. Она резко обернулась, будто ответ мог прятаться за ближайшим сараем, но кругом лежала неподвижная тишина. Джексон переваривал иллюзию. Этот концерт был невозможен. Лёгкие Элли судорожно втянули ледяной утренний воздух – и тело сорвалось с места само, повинуясь инстинкту более древнему, чем страх. Не успеть. Этот единственный, кристально ясный ужас гнал её вниз по пустынной улице к воротам. Ноги сами знали дорогу. Впервые со времён Цикад она наконец-то видела путь. И знала, что её место не здесь, в этом морге воспоминаний. А там, в разрезе реальности, откуда пришли они. Там, где не нужны провода.