пионы

сломанные запястья хрустом под ногами отдают в череп, руки дрогнут, только перед звонким выстрелом твердеют на мгновение, и нилу нет дела. кто бы язык не стирал, мол, локти по плечо запятнаны – сколько не три, наждачка ломается поровну. поровну нил отмеряет ту дозволенность, о которой так любят говорить люди. грани размытым пятном отражаются в лужах кровавых месил, только справедливость почему-то до сих пор держится на битых ногах, полуживая мечется в условностях других, таких же гнилых, с самосудом в башках, прокаженных. вытирая капли с холодного металла, нил больше убеждается, что никакой справедливости нихуя и нет, эти принципы мертвым грузом валяются в пыли, судьба в одном права – карма пистолетом в лоб упрется, считай шаги и слушай чужие. чужие громко наступят по тени, и там будет похуй, кто прав. за нилом будут пули, за нилом страх неумолимо ударит по нервам, за нилом черти и спутанные слова: найдет, не переступай дорогу и не пизди невиновник хуев, достанет же. нил только лыбу давит, так громко о нем любят говорить, а толку? уверенные долбоебы скалят рожу, за ними люди серьезные, за ними сила, а нилу эта сила одним выстрелом выбита. допрыгались, уж сорян. крупная инфинити моргает фарами, сигарета плавит фильтром губы, и свежий питерский воздух душит. на мобильном горят цифры, сухо и без слов пополняющие счета. резкий запах табака перебивает цветочный аромат нежно-розовых пионов в аккуратной, сложенной с любовью дела обертке. лепестки блестят от фонарных столбов, пролетающих мимо. красивые до пизды. все такие вычурные, с трепетом. может, и дергает нила не передозы или адреналин в венах… не, хуйня. только при взгляде на несуразные выглаженные бутоны что-то мерно щелкает тем самым трепетом, выдавливая агрессию простым теплом. худи не греет от апрельской мороси, капюшон едва ли закрывает рыжую макушку от дождя, и, хлопая дверью, нил обязательно покрутит букет в руках, нащупав ключи от домофона. квартира не пахнет затхлым бегством от самого себя, не пропитана тем количеством ненависти, где края разъедает кислотой, коей в ниле переизбыток, и не кричит одиночеством. здесь потрепанные кеды валяются у двери, пара ключей на тумбе и приглушенный свет в комнате. здесь слишком хочется вымыть с себя всю грязь, оставить следы на лестничной клетке, вырвав часть себя. часть той хуевой стороны, из которой нил соткан полностью. изрезать, вывернуть, оставив лишь ту каплю трепета. нилу никогда не избавиться. тихие шаги заставляют открыть глаза, мазнуть по знакомым глазам и несмело протянуть руку – там, где цветы отражают блики всей гнили его души. но руслан принимает, осторожно вынимая из пальцев, вдыхает запах, задерживая дыхание, и умиротворение дергает края губ, припечатывая вторую сторону. его глаза сверкают тем трепетом, который нил находит на задворках собственных по утрам. тонкие пальцы сдерживают стебли, и, уходя на кухню торопливо, руслан ни слова не роняет. нил стягивает кроссы, и только затем его прижимают сильной хваткой, носом касаются виска и шепотом по ушам: — спс за букетик, сдохнуть как мило, правда спасибо, – крепкие объятия не отрывает же, а нилу уже и похуй. нил цепко держит в своих, ласково касается щеки ладонью и ухмылку не стирает с лица, очень по-уставшему и очень откровенному. здесь руслан касается губ, здесь нил не прижимает к стене, не вылизывает десны: нил касается в ответ и засыпает нежностью, которую в этом букете отдал руслану. сжимает талию по-своему, целует челюсть и оставляет свою верность и ту крупицу, оставшуюся теплой. все хорошее – руслану в руки, считая удары сердца сквозь свитшот. все принципы развеет только один взгляд карих глаз, и нилу этого достаточно, чтобы отпустить себя хотя бы на пару часов в одной постели, тело к телу, и чтобы в вазе распускались пионы. только бы руслан также мерно хватался во сне, также выбирал его. трескающегося, убитого, изжитого нила.