Огни Spinner's End

Прошло десять лет. Десять долгих лет, наполненных борьбой, радостью, слезами, разочарованиями и маленькими победами. Мир, переживший войну, наконец-то научился дышать ровно — пусть и с рубцами на сердце. Кто-то женился, кто-то развёлся, кто-то открыл лавку артефакторики и пропадал там сутками, кто-то строил карьеру в Министерстве, а кто-то — гонялся за остатками Тьмы по всей Британии и за её пределами. Младший аврор Гермиона Грейнджер не стала исключением. Её жизнь, как и жизнь друзей, постепенно превратилась в размеренную, пусть и не простую, рутину. Их странная, но крепкая компания — сплав всех четырёх факультетов — держалась вместе и после войны. В первый год после Битвы, когда пыль над руинами Хогвартса ещё не успела осесть, они трудились бок о бок. Гермиона, Рон, Луна, Невилл и Лаванда Браун помогали профессорам восстанавливать замок: поднимали стены, чинили чары, искали уцелевшие книги. Через месяц к ним присоединился Гарри — как всегда, не один. За ним, неохотно, но всё же пришёл Драко Малфой, обязанный Поттеру жизнью и теперь тенью следовавший за ним повсюду. Малфой привёл с собой несколько слизеринцев, и постепенно в Школе начали исчезать старые границы. Вместо вражды — совместная работа, вместо насмешек — общее дело. Кто-то чертил руны, кто-то колдовал защитные купола, а кто-то, закатав рукава, просто красил стены. Профессор Макгонагалл только качала головой, шепчась то с Помоной, то с мадам Помфри, то с Ремусом Люпином — тем самым, что чудом выжил, восстановился и теперь снова был полон сил. То, чего не смогли добиться годы обучения, сделала война: сплавила их в одно целое. С тех пор прошло много лет. Они по-прежнему собирались в баре Сириуса каждый пятничный вечер — пили за тех, кого потеряли, и за тех, кто ещё рядом. Их «клан» рос, обзаводился семьями, детьми, историями, которые уже передавались в полушутку, словно легенды. Сириус, кстати, вернулся — буквально из-за Арки, в самый разгар Битвы. С грохотом и ругательствами, оттащив Гарри за шкирку в кусты и буркнув, что взрослые справятся сами, а юному спасителю мира стоит сходить потолковать с портретом Дамблдора. Гарри, моргая воспалёнными глазами сквозь разбитые очки, послушался — и это, как оказалось, спасло всех. Пока он бегал, Сириус, Ремус, Малфои и Снейп вместе крушили Пожирателей. Да-да, именно вместе — потому что, как позже выяснилось, давно между ними существовал тайный заговор, союз ради уничтожения Хоркруксов. Всё, чего не хватало, — устранить с арены самого Дамблдора, который, увы, больше мешал делу, чем помогал. Когда же он самоустранился, Мародёры и их союзники довели план до конца. Когда Гарри, выбравшись на полуразрушенную северную стену, обнажил меч Гриффиндора и одним ударом обезглавил Волдеморта, над полем Битвы воцарилась тишина. Потом — шёпот, рыдания, неверие. Победа. Выстраданная, обожжённая, но настоящая. Пепел ещё оседал на развалинах, а уцелевшие — перевязывали друг другу раны, считали погибших и пытались поверить, что всё действительно закончилось. Макгонагалл, назначенная исполняющей обязанности директора, осмотрев обгоревшие залы, произнесла с горечью, что им срочно нужен зельевар. Только вот, когда все бросились искать Снейпа, выяснилось, как выразился Сириус, что «его словно питон проглотил». Ни жив, ни мёртв — Снейп исчез. Его не нашли ни среди тел, ни среди спасённых. Не осталось ни следа. И вот теперь, десять лет спустя, он всё ещё не отыскался… Гермиона, с присущим ей хроническим чувством вины, умудрялась ощущать угрызения совести даже за то, чего никогда не совершала. Малфой, с которым она теперь работала в Аврорате, не раз настоятельно советовал ей обратиться к Лаванде — ныне мадам Уизли — за профессиональной психологической помощью. На что Гермиона обычно отвечала простым, универсальным жестом, показывая напарнику оттопыренный средний палец, и продолжала грызть себя без соли дальше. Она так и не сумела вернуть воспоминания своим родителям. Так и не смогла простить себе это. Бросила блестящую карьеру в Министерстве, променяв перспективы и общественное уважение на аврорский значок, нескончаемые допросы и литры кофе исключительного качества, который ей варил всё тот же Драко — подолгу просиживая с ней в засадах на всяких тёмных типов. Но боль потери и чувство вины никуда не делись. Она жила в ней тихо, привычно, как старый шрам — вроде не болит, но всегда напоминает о себе, когда меняется погода. Иногда, в особенно бессонные ночи, Гермионе казалось, что её внутренняя «хроническая отличница» шепчет: если бы тогда она проявила ещё чуточку упорства, каплю смекалки… воспользовалась Маховиком Времени, пока была возможность… всё могло бы сложиться иначе. Успехи настоящего — пойманные преступники, спасённые жизни — она словно не замечала. Ей всё казалось, что она делает недостаточно. Тем временем жизнь вокруг шла своим чередом. Ремус и Тонкс воспитывали сына — с неугомонным характером и вечной тягой к неприятностям. Сириус встречался с Амелией Боунс и собирался, наконец, сделать ей предложение. Фред гордо щеголял с протезом вместо руки, а Джордж отделался десятком шрамов и неизменной привычкой шутить в самые неподходящие моменты. Профессор Макгонагалл страдала от радикулита и с привычным ворчанием вела дела Школы, которая теперь снова принимала всё больше учеников. И всё бы было хорошо. Но если отбросить всё лишнее, то настоящими жертвами войны остались только трое: родители Гермионы, бесследно исчезнувший Снейп — и её собственная хроническая депрессия. Та самая, что рисовала ей по ночам картинки: как можно было бы спасти Поттеров и Лонгботтомов, как можно было бы остановить Волдеморта ещё в зародыше, как… как всё могло бы быть иначе. В чём именно заключалась её личная вина — оставалось загадкой. Даже для неё самой. Но в ночь накануне Самайна, когда тишина в квартире становилась невыносимой, Гермиона снова спускалась к реке. Это уже стало привычкой, почти ритуалом. Туман клубился над водой, стелясь по поверхности белыми, живыми лентами. Из-за рваных облаков выплывала луна — бледная, медово-жёлтая, как старинное стекло. Деревья вдоль берега стояли чёрными силуэтами, вытянув к небу костлявые ветви, будто просили чего-то у звёзд. Воздух пах прелыми листьями, мокрой землёй и дымом от далёких костров — где-то праздновали Самайн, жгли старые травы и шептали пожелания мёртвым. Гермиона шла медленно, чувствуя, как тонкая грань между мирами становится зыбче, почти прозрачной. Она опустилась на колени у воды, коснулась гладкой поверхности дрожащей ладонью — и выпустила первый фонарик. Маленький светлячок качнулся на волнах, отражаясь в темноте. Потом второй. Третий. Каждый из них — для кого-то. Для Лили и Джеймса Поттеров. Для родителей Невилла. Для своих — тех, кто жив, но уже никогда не вспомнит её, и от этого будто бы были мертвы. И — для Северуса Снейпа. Эта потеря всё ещё жгла особенно остро. Гермиона не могла забыть его взгляд — проницательный, уставший, полный скрытой боли и какой-то бесконечной одинокой мудрости. Он был сложным, непонятным, нелюдимым, но именно его лекции, его любовь к Зельеварению, его научная строгость и изящество магии когда-то пробудили в ней настоящий интерес к исследованию. Он был гением, и его гений исчез — без следа, без признания, без благодарности. Иногда от этой мысли хотелось кричать. Гермиона сжимала кулаки, кусала губы до крови, а потом просто смотрела, как её фонарики плывут по течению — к дальним, невидимым берегам. Маленькие точки света, исчезающие во мгле. И каждый год, в эту ночь, ей казалось, что кто-то всё-таки слышит. Что за Гранью кто-то отвечает ей — тихо, почти незаметно, едва уловимым трепетом воздуха. Что она не одна. А в это время, в доме на Spinner’s End, мягко потрескивал камин. В огне с тихим потрескиванием горели можжевеловые дрова, наполняя комнату терпким, хвойным ароматом. В духовке неторопливо запекались яблоки — алые, блестящие, как полированные. На подоконнике дрожали огоньки свечей, отбрасывая тёплые отблески на полки, заставленные книгами. За массивным столом, в своём неизменном чёрном свитере, сидел профессор Снейп — тот самый, что никуда, в сущности, не исчез. Он читал толстенный Справочник зельевара, временами раздражённо помечая что-то на полях тонким пером. Инсценировать собственное исчезновение оказалось проще, чем он ожидал. Сразу после войны Снейп тихо исчез — на этот раз по-настоящему. Несколько лет прожил в Дании, потом скитался по Норвегии, принимал участие в исследованиях в Финляндии. Изучал редкие северные травы, делал заметки, спорил с алхимиками и, от нечего делать, выучил немецкий. О его «маленьком плане на жизнь» знали лишь немногие — Люциус и Нарцисса Малфой, да Сириус, которому он, к сожалению, доверял ровно настолько, чтобы тот не устроил скандал и поисковую операцию. Малфои слали корзины с гостинцами, Сириус — письма с пересказами светских сплетен. На этом всё и ограничивалось. Никто не совал нос, не давал советов и не пытался «вернуть его к жизни». Снейп был доволен. Наконец-то он жил так, как хотел: в одиночестве, среди книг, экспериментов и тишины. Только в последние годы это одиночество стало чуть тесновато. Особенно сейчас — в ночь накануне Самайна. Он поднял взгляд на каминную полку. Там стояла шеренга миниатюрных волшебных фонариков — ясные, хрупкие, у каждого свой оттенок света. Снейп знал их происхождение слишком хорошо: каждый год, в одну и ту же ночь, у реки появлялись новые. «Дань мёртвым», как он язвительно называл этот сентиментальный ритуал. Он раздражённо хмыкнул. — Девчонка совсем свихнулась, — пробормотал он себе под нос. — Погубила карьеру, разговаривает с котом, мучает себя психоанализом, вместо того чтобы заняться делом. Это ему рассказал Сириус. Точнее, насочинял, как обычно, с приправой из сарказма и искреннего беспокойства. Снейп поморщился. А ведь могла бы… могла бы стать его соавтором. Могла бы публиковаться под тем же псевдонимом — Себастьян Леруа и мадемуазель Грейнджер. Он был уверен: она даже не догадывалась, что имя в Справочнике принадлежало именно ему. — Блестящая ведьма своего поколения, — буркнул он, откидываясь в кресле. — И всё впустую. Он встал, прошёлся по комнате и остановился у стола. На нём стояла крошечная лодочка с миниатюрным китайским фонариком — простое, но аккуратное изделие. Снейп задумчиво провёл пальцем по гладкой поверхности, вздохнул и решительно кивнул. — Что ж, пора, — произнёс он почти шёпотом. Он давно подумывал об этом — об ответе. О том, чтобы послать сигнал обратно. Не ради сентиментальности, конечно, а ради… науки, да. Или, может быть, ради того, чтобы напомнить одной глупой ведьме, что война закончилась, и жить всё-таки нужно. И, быть может, ещё потому, что за десять лет уединения он начал скучать. Не по толпе, не по сражениям и даже не по Хогвартсу — а по разговору. По уму, способному спорить с ним на равных. Снейп взял лодочку, накинул плащ, и, ругая себя за слабость, вышел в ночь. К реке. Река спала. Только луна, похожая на золотую монету, отражалась в воде, дрожа от ветра. Гермиона стояла на берегу, кутаясь в шарф, и следила, как её последний фонарик медленно уплывает прочь. Туман стал гуще, волны подрагивали, будто кто-то невидимый прошёл по ним лёгкой поступью. — До следующего года, — тихо шепнула она. Её голос растаял в темноте, растворился между звёздами и ветром. В груди царила тяжесть, но и странное облегчение. Этот ритуал был для неё якорем, способом дышать, когда прошлое снова тянет на дно. Она уже собиралась уходить, когда вдруг заметила на воде слабое, тёплое сияние. Сначала подумала — её фонарик вернулся. Такое случалось: течение иногда выкидывало их обратно. Но нет — это было не её творение. Фонарик был другой формы, аккуратный, на крошечной лодочке, украшенной символами, которые она не знала. Магия в нём чувствовалась старая, глубокая, почти… родная. Гермиона опустилась на колени у воды, вытянула руку — и лодочка послушно подплыла к берегу, словно кто-то направлял её издалека. Свет внутри дрогнул, заиграл тонкими линиями рун, и на мгновение ей показалось, что слышит чей-то тихий голос. Не слова, а интонацию. Ровную, низкую. До боли знакомую. Она затаила дыхание. Внутри фонарика что-то блеснуло — кусочек пергамента, сложенный вчетверо. Не может быть… С пальцев капала холодная вода, когда она развернула записку. На жёлтоватом листе — всего одна строка, строгим, резким почерком, от которого сердце будто остановилось: «Живите, мисс Грейнджер. Война давно закончилась.» Ни подписи, ни метки. Только эта фраза. Но Гермиона знала. Знала, как знала своё имя. Она закрыла глаза, прижала бумажку к груди и впервые за много лет позволила себе улыбнуться. Над водой по-прежнему плыли её фонарики, и среди них — один, чужой, с ровным янтарным светом. Тот, что шёл навстречу. А где-то на другом берегу, в тени и дымке, мужчина в тёмном плаще стоял, слегка нахмурившись, и наблюдал, как огоньки медленно соединяются. Он не произнёс ни слова — только опустил взгляд и позволил себе редкую, почти незаметную тень улыбки.